ПРОЛОГ. Банк
«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»
Четвёрка бубён легла на сукно.
Кахетинец закрутил перстень. Два оборота вправо. Пауза. Ещё один.
За полтора года я насчитал сто сорок два таких оборота. Ни разу Гиви не изменил ритму. Надёжный, как метроном. Хороший человек. Никудышный игрок.
За столом — четверо. Самовар из Тулы трёт лысину, одиннадцатый раз за вечер. Антоша, депутатский сынок, стучит ногой — восемь ударов в минуту. Даже не блеф.
Паника.
И Кривой. Напротив.
Лазарь Семёнович Мельников. Единственный за этим столом, кого я уважал. Не любил — уважал.
Одним глазом — вторым не видел с рождения, бельмо, мутное, как застывший молочный суп — Кривой следил за столом так, будто второй ему и не нужен. Рыхлый, с мятым воротником, от которого несло одеколоном и потом. Фишки перед ним — стопками по двадцать.
Я поднял ставку. Три стопки к центру. Керамика стукнула о керамику.
— Пас, пас, — Антоша сбросил, не дожидаясь очереди. Руки тряслись — видно без лупы.
Самовар посмотрел на свои карты. Потом на мои фишки. Потом снова на карты.
Сгрёб фишки и ушёл. Без слов.
Двое.
Гиви крутил перстень — три оборота вместо двух.
— Колл, — он двинул стопку к центру. Посмотрел на меня тяжело, по-кавказски. — Покажи, Часовщик.
Вскрылись.
У него — две пары, дамы и десятки. Для домашней игры — неплохо. Для этого стола — похоронная процессия.
Я положил карты. Фулл-хаус. Тройка королей.
Гиви встал. Застегнул пиджак на все три пуговицы — медленно, как перед выходом на мороз.
— Красиво играешь, Часовщик, — он одёрнул рукав. — Жаль, что некрасиво выигрываешь.
Ушёл. Перстень больше не трогал.
Кривой не двигался. Тёма за дилерским местом собирал карты, тасовал и делал вид, что его тут нет.
— Банк твой, — Кривой потянулся к стакану. Виски на два пальца, без льда.
— Двадцать восемь за ночь. Неплохо.
Я подождал. Он отпил, поставил стакан, промокнул губы тыльной стороной ладони.
— У тебя есть кое-что интереснее двадцати восьми.
Стакан замер.
— И что же?
— Долг Тарасовой. Четыре с половиной миллиона.
Тишина. Плотная. Кривой смотрел на меня — единственный зрячий глаз сузился, маленький, хитрый, как у вороны, которая увидела блестящее и решает: хватать или подождать.
— Часовщик запал на мою крупье?
Я перекатил фишку между пальцев. Четыре позиции, бесшумно.
— Это предложение. Долг в обмен на выигрыш.
— Двадцать восемь живых денег, — Кривой поставил стакан на сукно. Его казино, его правила. — Против долга, который я буду выжимать лет десять. С процентами.
— Десять лет — если она не уйдёт.
— Куда денется?
— К юристу. Или сломается.
— Не сломается. Тарасова — крепкая.
— Крепкая, — я кивнул. — Но сломанный крупье — убыток. А хороших ты за десять минут не найдёшь. Мы оба это знаем.
Кривой усмехнулся — складкой на щеке, глубокой, как шрам.
— Ты мне будешь про убытки рассказывать?
— Буду. Деньги — сейчас. Или долг — может быть. Ты же не любишь «может быть».
Пауза.
Он допил виски одним глотком — жадно, некрасиво.
— Двадцать восемь — за четыре с половиной?
— Ты в плюсе, Лазарь Семёнович.
— Это я и без тебя посчитал.
Ещё одна пауза. Короче.
— Ладно. Бумаги завтра.
— Бумаги сегодня. Юрист наверху.
Кривой хмыкнул. Оценивающий взгляд — долгий, как ставка, которую считают дважды.
— Давно планировал.
Не вопрос.
Я не ответил. За покерным столом не отвечать — тоже ответ.
Он тяжело поднялся. Стул заскрипел. У выхода обернулся — одним плечом, одним глазом.
— Только учти: она не карта. Её не спрячешь в рукав.
Дверь закрылась.
Тёма отложил колоду.
— Марк.
— Что?
— Ты только что купил долг женщины, которую не знаешь, за двадцать восемь миллионов.
— Собирай стол, Тёма.
— Собираю. Но я хочу это зафиксировать вслух. Чтобы потом, когда скажешь «я всё контролировал», я мог ответить: нет. Не контролировал. С самого начала.
— Зафиксировал?
— Зафиксировал.
— Тогда собирай.
Он стал складывать фишки в кейс. Я встал, накинул пальто.
И на выходе из зала прошёл мимо стола номер три.
Она раздавала.
Руки двигались так, что я замедлил шаг. Не остановился — Часовщик не останавливается. Но темп изменился.
Карты летели из её пальцев точно, ровно, с одинаковыми интервалами. Ни одного лишнего движения. Волосы — тёмные, затянутые в узел на затылке. Лицо — неподвижное.
Не ледяное. Лёд — это эмоция. У неё — ничего.
Как закрытая дверь, за которой может быть пустая комната. Или пожар.
Три секунды. Ни одного телла.
За двадцать лет — тысячи лиц, рук, глаз. Каждый человек — открытая книга. Любой, от Вегаса до Стамбула, выдавал себя в первые тридцать секунд.
Она не выдала ничего.
Ноль.
Вышел на декабрьскую Москву — минус шестнадцать, ветер, снег колючий — и впервые за долгое время думал не о банке.
О руках, которые раздавали карты так, будто весь мир не стоил даже паузы.
Утро. Служебный вход. Восемь тридцать. Фонари жёлтым, пар от дыхания.
Дверь открылась в восемь сорок одну.
Она вышла. Пуховик поверх формы, кеды вместо каблуков, рюкзак на одном плече.
Другая.
Я шагнул навстречу.
— Вероника Дмитриевна?
Остановилась. Не вздрогнула. Посмотрела — спокойно, оценивающе.
— Нам нужно поговорить. О вашем долге.
