ГЛАВА 1. Сделка
Часовщик.
Стол номер два, постоянный игрок, крупные ставки. За полтора года я раздала ему около четырёхсот рук и ни разу не видела, чтобы он проиграл больше, чем мог позволить.
И вот он стоит у служебного входа в восемь утра и говорит мне про мой долг.
— Я выкупил его у Кривого. Вчера ночью.
Декабрь плюнул мне в лицо мокрым снегом. Я вытерла щёку рукавом пуховика. Под пуховиком — рабочая форма, переодеться не успела. На ногах — кеды, потому что двенадцать часов на каблуках достаточно, чтобы ненавидеть любую обувь выше трёх сантиметров.
— Зачем?
Одно слово. Ровный тон. Профессиональный покерфейс — только не за столом, а на парковке между мусорными баками.
Он не торопился. Стоял, смотрел — глаза по рукам, по лицу, по ногам. Сканирует.
Я не дала ему ничего.
— Предложение, — он достал визитку. Белый картон, тиснёные буквы. Только имя и номер. Марк Вернер. Даже отчества нет.
— Десять партий в покер. Вы и я. Один на один.
Визитку я не взяла. Снежинки садились на тиснёные буквы и тут же таяли.
— Выигрываете — долг списан. Полностью, с бумагами.
— Что значит «выигрываю»?
— Шесть побед из десяти. Ничья — отдельная партия.
— А если проигрываю?
— Мои условия.
— Какие?
— Обсудим, если проиграете.
Я посмотрела на него. Лицо правильное, холодное. Как манекен в витрине — всё на месте, и именно от этой безупречности хочется отвернуться. Живые люди мнутся, щурятся, дёргают бровью. А у этого — ничего. Глаза светлые, серо-голубые. И не моргает.
— Я не играю, — перебросила рюкзак на другое плечо. — Я раздаю. Уберите от меня ваше предложение и не подходите.
Он не двинулся. Не шагнул следом, не окликнул.
Просто стоял.
Я ушла. Через парковку, мимо ларька с шаурмой. Запах мяса ударил в пустой желудок. Сто восемьдесят рублей — это проезд на маршрутке.
Пошла дальше.
Маршрутка — четырнадцать минут на остановке, минус шестнадцать. В салоне — жарко, стёкла запотевшие. Рядом села женщина в пуховом платке. Я прислонилась виском к стеклу. Холод обжёг.
Четыре с половиной миллиона. Мой долг, который не мой.
Олег. Два года брака — двадцать четыре и двадцать шесть, молодые и глупые. Он — глупее. Набрал долгов на моё имя — у Кривого и его людей. Расписки, проценты. Проиграл всё. Потом ещё. И ещё.
Последний звонок: «Ника, двести тысяч до утра, иначе сломают пальцы.» Я нашла. Заняла у Кривого. Олег проиграл и эти.
Через неделю — исчез. Через месяц — развод. Через три — тишина.
Долг остался.
Метро — серая ветка. Автобус. Ещё десять минут пешком. Два часа дороги, пять ночей в неделю, три года.
Дома. Однушка, первый этаж, Бирюлёво. Решётки на окнах. Линолеум. Обои — розы, выцветшие до цвета «розовый, который сдался».
Кактус на подоконнике. Единственное существо, которое не исчезало посреди ночи, оставив кредитные договоры.
Скинула кеды. Кухня — табуретка, стол, чайник. Четыре квадратных метра.
Набрала Зару.
Три гудка. Четыре. На пятом — голос хриплый, со сна.
— Какого чёрта, Тарасова, я легла час назад.
— Часовщик выкупил мой долг.
Скрип пружин. Шорох одеяла. Хлопок зажигалки. Долгий выдох через нос — думает.
— Подожди. Часовщик. ВЫКУПИЛ. Твой долг.
— Слышала меня.
— Ника, ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю. Мужик с деньгами хочет купить крупье.
— Или?
— Или что?
— Или он хочет играть с единственной, кого не может прочитать, — Зара затянулась. — Ты десять лет за столом. Знаешь теллы каждого второго игрока Москвы. И ты — единственная, на ком его сканер не работает.
— Так пусть бесится. Мне-то что.
— Тебе — десять партий и свобода.
— А ему?
— А ему — ты. За столом. Десять вечеров. Один на один. Ника, у мужика за двадцать лет тысячи оппонентов. И ни одного, кого не может прочитать. Ты — первая. Это его бесит. И заводит.
— Откуда ты это знаешь?
— Я три года стою за баром и смотрю, как он на тебя смотрит. Не на карты. На тебя.
Молчу.
— Четыре с половиной миллиона, Ника. Или десять вечеров.
За стенкой сосед врубил телевизор. Смех за кадром.
— Расскажи мне, как ты с Олегом попала, — Зара затушила сигарету. Новую не зажгла. — Целиком. Потому что ты мне рассказывала кусками, и я хочу понять, что именно ты боишься повторить.
— При чём тут Олег?
— При том. Ты боишься не проиграть. Ты боишься, что мужик с деньгами — это снова Олег. Только дороже.
Пауза. Длинная.
— Олег красивый. Обаятельный. Девочки в банке выдавали кредиты быстрее, чем он расписывался, — я перевернула кружку и покрутила по столу. — Мы поженились, когда мне двадцать четыре, ему двадцать шесть. Год — нормально. Квартира, зарплаты, планы. Потом он пришёл домой в три ночи и попросил тридцать тысяч. Срочно. На бизнес, сказал.
— На «бизнес».
— На покер. Я не знала — тогда ещё нет. Дала. Через неделю — ещё пятьдесят. Через месяц — сто. А потом пришла расписка от Кривого — триста тысяч. На моё имя. Олег подписывал за меня.
— Подделал?
— Нет. Я подписывала. Просто не читала. Он давал бумаги, говорил «это страховка», я подписывала.
— Ника...
— Знаю. Крупье, которая не читает мелкий шрифт. Смешно, да?
Зара не засмеялась.
— Последний звонок — в два ночи. «Ника, двести тысяч до утра, иначе сломают пальцы.» Я заняла у Кривого. Олег проиграл и эти. Через неделю — исчез. Телефон выключен. Квартира пустая. Кружка на столе — с трещиной, из которой он пил годами. Стоит, чай остыл. И тишина.
— Как у Часовщика.
— Что?
— Ничего. Продолжай.
— Развод — через месяц. Заочный. Подпись на бумагах — его, по почте. Олег исчез, а долг — остался. Кривой собрал все расписки в одну сумму. Четыре с половиной. Мой долг — ему. Лично. И вот уже три года — маршрутки, ночные смены, четырнадцать тысяч в месяц.
Тишина. Зара молчала. Я слышала её дыхание — ровное, без сигаретного хрипа. Слушала.
— Ника, Часовщик — не Олег.
— Откуда ты знаешь?
— Олег проигрывал. Часовщик — выигрывает. Олег прятался за твоей спиной. Часовщик — стоит напротив. Олег взял твои деньги и сбежал. Часовщик — взял твой долг и пришёл.
— Может, это другой способ взять.
— Может. А может — нет. Ты не узнаешь, пока не сядешь за стол.
Пауза.
— Подумаю.
— Думай. Только быстро. И посчитай, Тарасова. Ты же умеешь считать.
Повесила трубку.
Кухня. Розы на стенах. Аркадий под плинтусом — деловитый, как бухгалтер.
Поставила чайник. Газ щёлкнул, конфорка — синим. Пакетик, кипяток, три минуты. Пила стоя, обжигаясь.
Считала.
Зарплата — сто двадцать. Аренда — тридцать пять. Коммуналка — пять. Проезд — восемь. Еда — пятнадцать. Кривому — сорок три, и это проценты. Тело долга уменьшается на сумму, которой хватит разве что Аркадию на ужин.
Четырнадцать тысяч на всё остальное. Одежда, телефон, лекарства — когда заболею. Не «если». Каждую ночь в подвале без вентиляции — вопрос «когда».
Тринадцать лет. Мне двадцать девять. Расплачусь в сорок два.
Или — десять вечеров.
Зара права. Посчитала — и ответ очевидный. Как борд, на котором лежит стрит, и ты видишь, что он есть, и все видят, и единственный вопрос — у кого карта, которая его закрывает.
У меня ли?
Диван. Наушники. Чет Бейкер — «Almost Blue». Его голос — тихий, надтреснутый, как у человека, который уже всё понял.
Под потолком — пятно от протечки. Похоже на карту Италии. Или на долговую расписку.
Лежала. Не считала. А когда перестаю считать — решение уже принято. Рот ещё не произнёс, а голова — уже.
Думала. Не о цифрах — о руках. О его руках, которые крутят фишки бесшумно, четыре штуки одновременно. Которые сунули визитку в мой карман так, что я не заметила.
Если он может это — что ещё может?
И это — человек, с которым я сяду за стол?
Бейкер допел.
Тишина — ватная, с тиканьем будильника.
Утром нашла визитку в кармане пуховика. Белый картон, подсохшие снежинки. Он сунул её, пока я уходила. Точные руки, тихие, быстрые.
Я не заметила.
Десять лет замечаю каждое движение каждого игрока — и не заметила, как он положил визитку в мой карман.
Это злило.
Позвонила Заре. Она ответила на втором гудке — не спала.
— Решила?
— Да.
— И?
— Соглашаюсь.
Тишина. Скрип пружин, выдох.
— Молодец, Тарасова.
— Не «молодец». Посчитала.
— Ага. Посчитала. И вчерашний разговор ни при чём.
— Ни при чём.
— И Часовщик с его лицом из рекламы часов — тоже ни при чём.
— Тоже.
— Врёшь.
— Вру.
— Ладно. Что будешь делать?
— Позвоню. Поставлю условия. Письменно, с юристом, с нейтральным дилером.
— Каким дилером?
— Его. Тёма, тот парень на раздаче.
— Логинов? С разноцветными носками?
— Он самый.
— Ника, ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? Часовщик — двадцать лет за столами. Подпольные кэш-игры с людьми, которые присылают охрану вместо визиток.
— А я десять лет за тем же сукном. С той же стороны. Знаю каждый его жест.
— За столом. За столом он — машина. А за столом — не весь Часовщик.
— Мне не нужен весь. Мне нужны десять партий.
Зара помолчала. Затянулась — коротко, резко.
— Ладно, Тарасова. Позвони ему. И позвони мне — после.
— Позвоню.
— И надень то чёрное платье. С распродажи.
— При чём тут платье?
— Ни при чём. Просто надень.
Повесила трубку.
Стояла на кухне с визиткой в руке. Кактус на подоконнике торчал из горшка — колючий, молчаливый, единственный свидетель.
Набрала номер.
Первый гудок. Ответил.
Первый. Значит — ждал.
— Десять партий. Соглашаюсь.
Полсекунды тишины.
— Условия — мои, — я не дала ему вставить. — Письменно, с подписью, при свидетеле. Нейтральный дилер — мой выбор. Колоды запечатанные, вскрываются при мне. Никаких камер и телефонов за столом.
Молчание. Его дыхание — ровное, контролируемое. Но на краю выдоха — нота. Не удивление. Что-то ближе к азарту.
— Разумно, — голос хрипнул.
Я отметила. Хрипнет — когда не блефует. Записать. Запомнить.
— Когда? — он спросил.
— Завтра. Ваша территория.
— Мой дом. Восемь вечера.
— Адрес пришлите на этот номер.
Нажала отбой. Положила телефон экраном вниз.
Открыла шкаф. Рабочая форма — два комплекта. Между ними — платье. Чёрное, простое. Купила на распродаже два года назад, носила один раз.
Вытащила. Расправила на диване.
Чёрное на сером.
Завтра — его территория. Его стол.
Но дилер — мой. Колоды — запечатанные. И в договор я впишу кое-что, чего он не ждёт.
Когда уверен в победе — не читаешь мелкий шрифт. А я — крупье. Я всю жизнь в мелком шрифте.
Достала блокнот. Толстый, в клеточку. Десять лет наблюдений. Чистая страница.
«Часовщик. Теллы: неизвестны. Стиль: неизвестен. Слабости: неизвестны.»
Ручка зависла.
«Ждал звонка. Знал, что перезвоню. Голос хрипнет, когда говорит правду.»
Ещё секунда.
«Визитку положил в карман незаметно. Руки — опасные.»
Закрыла блокнот.
Чайник щёлкнул.
Завтра. Восемь вечера. Его стол.
Мои карты.
