Глава 1

ХРЯСЬ! Противень с мясом по-французски упал на пол, разбросав куски по итальянской плитке, которую мы с таким трудом выбирали три года назад. Картошка размазалась по поверхности, сыр прилип  между плитками. Несколько кусков упали сырной корочкой вниз – как назло, самые красивые.

– Чёрт возьми!

Слова вырвались сами собой, тихо, почти шёпотом, чтобы дети не услышали. Присела на корточки, начала собирать.  Руки тряслись. Нервы.

Встала. Глубокий вдох. Ещё один. Пол помыть можно. Мясо переделать – тоже. Никто не заметит, что оно валялось на полу. Главное – взять себя в руки. Взять. Себя. В руки.

Засунула противень в духовку, захлопнула дверцу, вытерла руки о фартук. Подошла к зеркалу в прихожей. Лицо  бледное, с тёмными кругами под глазами, волосы растрепались, хотя я их укладывала час назад. Накрасилась заново. Подвела глаза чёрным карандашом.  Серёжа раньше  называл это сексуальным. Закрутила локоны плойкой, чтобы выглядеть так, как выглядела в двадцать пять, тогда он не мог оторвать от меня глаз.

Зачем? Для кого стараюсь? Для мужа, который шепчет нежности другой по телефону?

Дверь Таниной комнаты была закрыта. Свет горел. Дочь не вышла на ужин – после того разговора на кухне она заперлась и молчала. Дала слово никому не рассказывать о том, что узнала про отца. Обещала хранить наш грязный семейный секрет.

Восемнадцать лет. Выпускной класс. А я втягиваю её в эту мерзость, заставляю врать, скрывать, молчать. Какая же я мать.

Звук ключей в замке. Вздрогнула. Поправила платье – то самое, бордовое, которое он любил. Или делал вид, что любит. Теперь уж не поймёшь, где была правда, а где ложь.

Сергей  вошёл в квартиру – высокий, широкоплечий, с лицом человека, которому жизнь обязана по гроб. Хоккеист. Бывший капитан команды КХЛ, а теперь тренер, который не может смириться с тем, что карьера закончилась. Травма колена два года назад выбила его из большого спорта, а вместе с коленом что-то сломалось и внутри.

– Привет.

Он даже не поцеловал. Прошёл мимо на кухню, стягивая куртку. Бросил её на стул. Уткнулся в телефон.

Я накрывала на стол, доставала мясо,  наливала вино в бокалы. Красное, сухое, дорогое французское, которое мы берегли для особого случая. А какой случай особеннее, чем попытка спасти брак, который рушится прямо сейчас?

– Серёж, может, поговорим?

Голос прозвучал чужим – тихим, неуверенным, будто я прошу милостыню.

Он не ответил. Пальцы бегали по экрану. На лице играла улыбка – та самая, которую он дарил мне много лет назад, когда мы встречались. Теперь эта улыбка предназначалась ей.

Наконец оторвался от телефона.

– Что?

Глаза холодные. Чужие. Когда он успел стать таким?

Ещё несколько лет назад мой муж лежал в больничной палате после операции на колене, и я сидела рядом, держала его за руку, гладила по голове, когда он плакал от боли и отчаяния. Спортивная карьера закончилась – для хоккеиста это приговор. Я была рядом. Каждый день. Каждую ночь. Говорила, что мы справимся, что жизнь не кончается, что он нужен мне и детям.

А теперь сижу напротив за столом, и этот человек смотрит на меня так, будто я официантка, которая слишком медленно приносит заказ.

– Ты всё время в телефоне.

Попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– У нас ведь мясо по-французски. Я старалась.

– Отлично.

Он взял вилку, отправил кусок в рот, прожевал. Даже не посмотрел на меня. Телефон завибрировал. Его рука дёрнулась – потянулась к экрану.

– Серёж.

– М?

– День рождения у меня через пару дней. Помнишь?

Пауза. Жевательные движения замедлились. Глаза скользнули в сторону.

– Конечно помню. Просто работы много. Команда в плей-офф может попасть.

Плей-офф. Конечно. Что может быть важнее плей-оффа? Жена, которая двадцать лет рядом? Дети? Семья, которая разваливается прямо сейчас, пока он строчит сообщения своей "малышке"?

– Может, куда-нибудь сходим? Вдвоём?

Сама услышала просящие нотки в голосе – жалкие, унизительные.

– Посмотрим.

Посмотрим. Универсальный ответ, который означает "нет", но сказанный так, чтобы не начинался скандал.

Телефон снова завибрировал. Серёжа схватил его, глянул на экран. Лицо изменилось – стало мягче, глаза потеплели. Губы растянулись в улыбке.

Что-то внутри оборвалось с тихим щелчком. Не сердце – нет, оно продолжало колотиться, причём слишком быстро, слишком громко, стучало где-то в висках. Оборвалась надежда. Та самая, последняя, которую я берегла, как дура, убеждая себя, что всё наладится, что он просто устал, что кризис среднего возраста, что травма его сломала, но мы справимся.

Мы не справимся. Потому что "мы" больше нет.

– Я пойду к Тане.

Встала из-за стола. Тарелка осталась нетронутой. Вино выпила залпом -обжигающее, терпкое, оставляющее горечь на языке.

Серёжа даже не поднял голову.

В комнате Тани пахло сладкими духами и яблочным шампунем. Дочь лежала на кровати лицом к стене, обнимая подушку. Плечи вздрагивали. Плакала, но тихо, чтобы не услышали.

Присела на край кровати. Положила ладонь на Танино плечо. Вздрогнула, но не обернулась.

– Мам, уйди. Пожалуйста.

Голос осипший, забитый слезами.

– Танюш...

– Я не хочу разговаривать. Не хочу видеть его. Не хочу ничего.

Повернулась наконец. Лицо опухшее, глаза красные, тушь размазалась чёрными дорожками по щекам. Восемнадцать лет, выпускной класс, первая любовь, первые экзамены, первые мечты о будущем. А тут такое. Отец, которого она обожала, оказался предателем.

– Все знают, мам. ВСЕ! Подруги мне скинули фото, где он с этой... с ней. Стоят у машины, он ей цветы дарит, смотрит на неё так... Ты представляешь, каково мне? Я на тренировку танцевальную идти не могу! Там её подружки, они все обсуждают, смеются!

Голос сорвался на крик. Таня схватила со столика телефон, ткнула экраном мне в лицо.

На фотографии Серёжа стоял у своей машины – той самой, серебристой иномарки, которую купил в прошлом году в кредит. Рядом с ним девушка – блондинка с наращенными волосами, в обтягивающем платье, с букетом роз в руках. Лицо красивое, но какое-то пластиковое, будто после десятка фильтров и пары процедур у косметолога. Двадцать восемь, максимум тридцать. Серёжа смотрел на неё так, как не смотрит на меня уже – с обожанием, с голодом, с тем огнём в глазах, который я помнила по началу наших отношений.

– Кто это?

Слова вышли хриплыми.

– Даша Юхина! Администратор спортивного комплекса! Все знают, что папа спит с ней! ВСЕ!

Таня зарыдала в голос, уткнувшись лицом в подушку. Плечи тряслись. Я сидела рядом, смотрела на телефон и не могла оторвать взгляд от этой фотографии. Даша Юхина. Значит, у неё даже есть имя. Это не абстрактная "малышка", не голос из телефона. Это реальная женщина. Которая работает в том же спортивном комплексе, куда Серёжа ходит каждый день. Которая видит его чаще, чем я. Которая получает от него цветы и взгляды, пока я дома мясо готовлю и детей укладываю.

– Мама, что нам делать? Что?

Таня подняла заплаканное лицо. Огромные голубые глаза – точь-в-точь как у Серёжи – смотрели с отчаянием и надеждой. Надеждой на то, что мама всё исправит, всё решит, всё сделает, как надо.

А я не знала, что делать. Совершенно не знала.

– Танюш, я... Мне нужно с ним поговорить. Спокойно. Выяснить, что происходит.

– Спокойно? МАМ! Ты видела эту фотку? ОН С НЕЙ СПИТ....! Что тут выяснять?!

Дочь вскочила с кровати, метнулась к двери, захлопнула её. Прижалась спиной к косяку, обхватила себя руками.

– Если ты с ним не разведёшься, я.... Я его ненавижу. Понимаешь? НЕНАВИЖУ!

Слёзы полились снова. Я встала, подошла, обняла. Таня сопротивлялась секунду, потом обмякла, уткнулась мне в плечо. Мы стояли посреди комнаты, и я гладила дочь по волосам, шептала какие-то успокаивающие слова, которые сама не верила.

Внутри всё горело. Не злость – нет, до злости ещё не дошло. Пока была только боль. Острая, режущая, невыносимая. Как будто кто-то взял и вспорол грудную клетку, вытащил сердце, бросил на пол и растоптал.

Много лет любви, верности, поддержки. Я рожала ему детей. Сидела у его постели, когда он после операции не мог встать. Тащила на себе дом, работу, детей, пока он залечивал свои физические и душевные раны. А он что? Завёл себе двадцативосьмилетнюю блондинку и смотрит на неё так, будто она восьмое чудо света.

– Танюша, послушай меня.

Отстранила дочь, взяла за плечи, посмотрела в глаза.

– Ты никому ничего не рассказываешь. Хорошо? Ни дедушке, ни бабушке, никому из родственников. Я сама всё решу. Обещаю.

– Как ты решишь? Ты же его любишь.

Люблю. Любила. А теперь? Сейчас, когда знаю, что он шепчет другой те же слова, что когда-то шептал мне? Когда вижу, как он смотрит на неё глазами, полными огня, пока на меня смотрит, как на мебель?

– Я люблю нас. Нашу семью. Тебя, Алекса. И себя, наконец, тоже люблю. А дальше посмотрим.

Поцеловала дочь в макушку, вышла из комнаты. В коридоре постояла, прислонившись к стене. Дышала глубоко, медленно, считала до десяти. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышно по всей квартире.

Серёжа всё так же сидел на кухне с телефоном. Даже тарелку не убрал. Мясо остыло на тарелке, покрылось жирной плёнкой. Салат завял. Вино в бокале нагрелось.

Уставилась на него. Он что, правда не понимает, что происходит? Или просто плевать?

– Мне пора.

Встал, сунул телефон в карман. Натянул куртку.

– Тренировка. Ночная. Вернусь поздно, не жди.

Ночная тренировка. Ага. Конечно.

– Серёж, может, всё-таки поговорим?

Вышло жёстче, чем планировала. Он наконец посмотрел – настороженно, с готовностью к защите.

– О чём?

– О нас.

Пауза. Он прищурился.

– Вика, я устал. Давай потом?

Потом. Всегда потом. Когда этот "потом" наступит?

– Хорошо. Потом так потом.

Развернулась, пошла к раковине. Начала мыть посуду. Руки двигались механически – тарелка, вилка, нож, бокал. Вода текла горячая, обжигала пальцы, но я не чувствовала. Стояла спиной к нему и слушала, как он обувается, хлопает дверь, как лифт уезжает вниз.

Только тогда опустилась на пол прямо посреди кухни. Обхватила колени руками. Положила голову на коленки. И наконец разрешила себе заплакать.