ГЛАВА 1

Камера на втором кране снова подвисла, и оператор Женя уже третий раз за смену бегал к пульту, бормоча сквозь зубы такое, что звукорежиссёр демонстративно снимал наушники и разводил руками.

– Варвара Ильинична, через четыре минуты эфир, а у меня правый край кадра дёргается, как припадочный!

– Женя, дыши носом и переключай на третью, отработаем с двух точек, не впервые.

Я не повернулась – руки сами переключали раскладку на мониторе, глаза бежали по хронометражу, а в ухе трещала корреспондент Маша, которая двадцать минут мёрзла на набережной в тонком пальто, потому что ей говорили: «Бери куртку», а она: «Нет, на камере куртка полнит». Воспаление лёгких стройнит, видимо, – но это я ей скажу потом, после эфира, когда она приедет с красным носом и будет клянчить горячий чай.

Студия гудела низким электрическим гулом, прожектора грели воздух, пластик декораций чуть поскрипывал, и я в этом гуле чувствовала себя на месте – единственном месте, где мои решения что-то значили и мои слова кто-то слушал без привычки переключаться на планшет.

Эфир прошёл чисто: Маша не чихнула в кадре, Женя починил кран, стендап дали без накладок.

– Варвара Ильинична, вы робот или человек? – Женя стоял у двери монтажной и вертел в руках отвёртку. – У вас вообще пульс хоть раз подскакивал перед эфиром?

– Женя, у меня пульс подскакивает, когда ты роняешь штатив. Это считается?

Он хмыкнул, почесал затылок и ушёл. Хороший парень. Двадцать шесть, руки золотые, голова – когда как, но за технику я спокойна, пока он рядом с пультом.

На парковке темно, холодно, и ветер с Волги напоминает, что октябрь в Нижнем – это не золотая осень с открытки, а мокрая изморось и желание уехать куда-нибудь, где не продувает до костей. Я села в машину, включила двигатель и несколько минут держала руки на руле, не трогаясь с места. Это стало ритуалом – буферная зона между студийной Варварой, которая командует, решает и не сомневается, и домашней, которая через полчаса будет сидеть за столом и слушать. Просто слушать. Не потому что интересно, а потому что так принято.

Пробка на мосту стояла мёртво, красные огни впереди тянулись бесконечной цепью, и я поймала себя на том, что пытаюсь вспомнить, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме ровного привычного ритма – подъём, работа, ужин, сон. Не радость, не злость, хотя бы раздражение – что-то, от чего хочется то ли кричать, то ли распахнуть окно и высунуться в этот мокрый ветер просто так, без причины. Не вспомнила – и от невозможности вспомнить стало муторно, как от лёгкой тошноты, которая не проходит, но и не усиливается.

Дома – свет в кухне, ботинки у двери. Ровные, параллельные, будто выставленные по линейке. Рубашка – выглаженная, верхняя пуговица расстёгнута, рукава подвёрнуты ровно на два оборота. Олег сидел за столом с планшетом и что-то сосредоточенно листал, и когда я вошла, поднял голову ровно на две секунды – не больше, не меньше.

– Привет. Ужин на плите, я разогрел. Суп и котлеты, котлеты я в духовке доводил, в микроволновке они резиновые.

– Спасибо. – Я скинула куртку, прошла на кухню, налила суп. Ложка звякнула о тарелку, и этот звук был настолько знакомым, что у меня на секунду поехала реальность – как будто я сижу в петле времени и проживаю этот ужин не в первый и не в сотый раз, а просто всегда.

– На работе как? – Олег отложил планшет, сцепил пальцы на столе. Поза «я слушаю» – я знала её наизусть.

– Камера барахлила, вытянули. Маша чуть не околела на набережной в своём модном пальто.

– Надо им технику обновить. Я, кстати, сегодня с Денисовым разговаривал – он перешёл в отдел планирования, и теперь у нас по вторникам и четвергам совещания, причём Денисов настоял, чтобы начинали в восемь, а не в девять, представляешь? Я ему говорю: Денисов, люди живут не на территории предприятия, им добираться надо, а он мне: «Олег Вячеславович, эффективность утренних часов доказана исследованиями». Исследованиями! Я ему: какими исследованиями, Денисов, ты мне ссылку покажи. Молчит. Но директор его поддержал, потому что директор сам встаёт в шесть и считает, что все обязаны.

Олег рассказывал это с тем специфическим возмущением, которое у него заменяло живые эмоции – ровным, контролируемым, с расстановкой пауз, как будто вёл совещание, а не разговаривал с женой за ужином. Я ела суп, кивала в нужных местах, говорила «ну надо же» и «а ты что» – и параллельно думала о том, что знаю наизусть его интонации, его паузы, его способ складывать салфетку после еды – вчетверо, ровно по линии сгиба. Я могла бы записать его реплики на диктофон и подставлять вместо живого разговора, и он бы не заметил, потому что мои ответы тоже были записаны – «ну надо же», «а ты что», «серьёзно?».

– Варь, ты какая-то отсутствующая сегодня.

Я подняла глаза. Он смотрел внимательно, и в этом взгляде мелькнуло что-то непривычное – не раздражение, не контроль, а почти тревога. Почти. Олег не умел тревожиться по-настоящему – он умел фиксировать отклонения от нормы и принимать меры.

– Просто устала, день был длинный, камера, Маша, монтаж, – я махнула ложкой. – Рутина.

– Тебе надо отдохнуть. Может, в выходные к маме моей съездим? Она звонила, пироги обещала.

Пироги. Свекровь. Два часа за столом, где Лидия Фоминична будет рассказывать, как «Танечка Серёжина каждое воскресенье пирог печёт, вот какая умница», а я буду улыбаться и думать, что Танечка Серёжина, скорее всего, тоже мечтает сбежать из-за этого стола куда-нибудь, где никто не считает пироги мерилом женской состоятельности.

– Посмотрим. Если на работе не завалят.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что всегда заваливают.

Олег аккуратно сложил салфетку, промокнул губы и встал из-за стола, и я вдруг подумала – а если бы он сейчас не сложил эту салфетку вчетверо, а скомкал бы, швырнул бы на стол, сказал бы: «Варь, что с тобой происходит, я же вижу, что ты уже полгода как неживая, скажи мне правду, мне же не всё равно!» – что бы я сделала? Что бы ответила? Наверное, ничего. Потому что я и сама не знала правду. Я знала только, что ложка звякает о тарелку так же, как вчера, и позавчера, и год назад, и что трещина на потолке в спальне подросла ещё на миллиметр.

После ужина – мытьё посуды. Олег вытирал стол – круговыми движениями, от краёв к центру, всегда одинаково. Я стояла у раковины, и горячая вода текла на руки, и я держала их под струёй дольше, чем нужно, просто потому, что это было единственное яркое ощущение за весь вечер – горячо.

– Олег.

Он обернулся с тряпкой в руке, и я увидела, как его плечи чуть напряглись – он уже готовился к чему-то, к просьбе, к претензии, к «нам надо поговорить». Его тело всегда реагировало раньше, чем голова.

– Ты... ты доволен?

Он моргнул.

– Чем?

– Вот этим всем. Нами. Ужин, утро, вечер, выходные, пироги у мамы, совещания по вторникам. Ты доволен?

Он медленно повесил тряпку на крючок – ровно, аккуратно, – и повернулся ко мне с выражением, которое я видела на его лице, когда подчинённый задавал вопрос не по регламенту.

– Варвара, а что ты подразумеваешь под «довольна»? У нас квартира, работа, машина, здоровье – тьфу-тьфу. Что не так?

– Я не сказала, что что-то не так.

– Ты спросила «доволен» таким тоном, как будто «не так» подразумевается. – Он чуть прищурился. – Давай без эмоций. Что конкретно тебя беспокоит?

Давай без эмоций. Его коронная фраза. Он произносил её так, будто эмоции – это неисправность, которую нужно локализовать и устранить, а не часть живого человека, который стоит перед ним и пытается пробиться сквозь его стену из выглаженных рубашек и аккуратно сложенных салфеток.

– Ничего. Забудь. Устала, сама не знаю, что спрашиваю.

– Ну вот. – Он кивнул с удовлетворением, как будто диагноз поставлен. – Устала. Я же говорю – надо к маме съездить, отдохнёшь на воздухе, она грибы замариновала, ты же любишь.

Я люблю грибы. Это правда. И Олег это помнит. Он помнит всё – что я люблю грибы, что у меня аллергия на цитрусовые, что мне нужна подушка повыше, что в машине я сижу с креслом, сдвинутым ближе к рулю. Он помнит всё обо мне – кроме одного. Что я живой человек, а не список параметров, которые нужно учитывать для бесперебойной эксплуатации.

Ночью я лежала и слушала, как он дышит рядом – ровно, спокойно, с той предсказуемостью, от которой хотелось встать, выйти на балкон и стоять там босиком, пока холод не прошибёт до позвоночника, – просто чтобы почувствовать хоть что-нибудь, кроме этого ватного, глухого ничего.

На потолке – трещина. Тонкая, ползущая от люстры к углу. Полгода назад я её заметила и с тех пор проверяла каждый вечер, как пациент проверяет родинку – растёт или нет. Росла.

Утром на планёрке Константин Аркадьевич – главный редактор с вечно красными глазами и привычкой начинать любое предложение со слова «значит» – раздавал задания.

– Значит, Рощина, тема на пятницу. Фотовыставка в бывшем цеху на Нижне-Волжской, документальная фотография, малые города, социалка. Автор приехал, выставка на две недели, его уже федералы заметили, так что нужен хороший, крепкий сюжет.

Я кивнула, записала в блокнот.

– Фамилия автора... – он заглянул в бумажку. – Лагунов. Степан Лагунов.

Ручка остановилась на середине слова, и я физически почувствовала, как что-то внутри – не в голове, ниже, в районе солнечного сплетения – сжалось так резко и больно, будто кто-то сунул руку между рёбер и стиснул. Язык мгновенно прилип к нёбу, во рту стало сухо, как после бессонной ночи, и я почувствовала, как жар поднимается по шее к ушам, к вискам, к корням волос, – горячей волной, которую невозможно контролировать. Я опустила голову к блокноту, потому что если кто-то из коллег увидит моё лицо прямо сейчас – они увидят не ведущего редактора, а женщину, которую только что ударили под дых.

– Рощина, записала?

– Да. Лагунов. Записала.

Голос не дрогнул – и я потом поблагодарю свои связки за этот подвиг, потому что внутри в этот момент всё дрожало так, что тряслись кончики пальцев, и мне пришлось убрать руки под стол и сцепить их в замок, чтобы никто не заметил.

Планёрка тянулась ещё минут пятнадцать, Константин Аркадьевич распределял остальные темы, кто-то спорил про хронометраж, Маша просила оператора получше, а я сидела и пыталась дышать так, чтобы грудная клетка не ходила ходуном, – медленно, через нос, задерживая выдох, как учили на курсах по работе в кадре, только на курсах не учили, что делать, когда имя, которое ты не произносила вслух с прошлого века, вдруг падает на тебя посреди рабочего утра, как кирпич с крыши.

Я вышла в коридор, встала у окна, упёрлась лбами пальцев в холодное стекло, и холод немного привёл в чувство – по крайней мере, руки перестали трястись, хотя внутри, в районе рёбер, всё ещё было тесно, горячо и неправильно, как будто там что-то сдвинулось с мёртвой точки и теперь не хотело вставать обратно.

Я достала телефон, открыла поисковик, набрала его имя – пальцы промахивались мимо букв, и я злилась на них, как на предателей, которые выдали то, что голова ещё пыталась скрыть. Нашла страницу с работами: заброшенные заводы, старики на лавочках, дети в провинциальных дворах, лица, от которых перехватывает горло. Он снимал так, будто каждый человек в кадре – единственный на земле, будто на каждого стоит остановиться и посмотреть, – и я узнала в этом его, того самого, который когда-то на мосту смотрел на меня точно так же – долго, внимательно, без слов.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Маши: «Варвара Ильинична, я вопрос по пятничному сюжету – контакт фотографа у вас или мне самой искать?»

Я набрала: «Сама найду» – и только потом поняла, что руки больше не дрожат, а вместо паники внутри появилось что-то другое, тяжёлое и тёплое, похожее на камень, нагретый солнцем, – и от этого камня расходилось гулкое, низкое ощущение, которое я не испытывала так давно, что не сразу узнала его.

Ожидание.

Я ждала пятницы. И это было страшнее всего – потому что я давно уже ничего не ждала.

Вечером Олег рассказывал про Денисова и совещания, а я резала огурцы для салата – мелко, ровно, как он любит, – и нож стучал по разделочной доске, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины, посреди разговора о Денисове и его исследованиях эффективности утренних часов. Улыбаюсь – и не могу остановиться.

– Варь, что смешного? – Олег посмотрел с недоумением.

– Ничего. Просто огурцы получились слишком мелкие, и я подумала, что твоя мама сказала бы, что это нарушение технологии.

Олег хмыкнул и вернулся к планшету, а я стояла с ножом в руке, и улыбка никуда не девалась, и вот тут меня накрыло – не радостью, не предвкушением, а чем-то мерзким, липким, похожим на изжогу: я стою на кухне рядом с мужчиной, который полчаса назад разогрел мне ужин и запомнил, что я люблю грибы, – и улыбаюсь не ему. Улыбаюсь внутрь. Тому, кого здесь нет и кого я не видела с прошлого века. И мне от этого стало противно – не от улыбки, а от себя, от того, как легко, оказывается, внутри тебя может жить что-то, о чём твой муж не знает, и ты не собираешься ему рассказывать. Это ведь ещё не измена. Даже не мысль об измене. Просто имя на бумажке в блокноте. Просто рабочее задание. Просто пятница.

Ну конечно. Просто пятница. А я просто кретинка, которая стоит с ножом и светится, как ёлка.

А потом, уже ночью, когда Олег уснул, я лежала в темноте и уговаривала себя, что это рабочее задание, обычный сюжет, фотовыставка, три минуты хронометража, – и чем настойчивее уговаривала, тем отчётливее понимала, что вру, и что вру давно, может быть, с самого утра, с той секунды, когда ручка застыла на середине слова, а может, и раньше – может, я вру себе не первый год, просто раньше не было повода это заметить.

Олег повернулся во сне, и его рука легла мне на бедро – привычно, бессознательно, как кладут руку на подлокотник. Я замерла и не пошевелилась, хотя хотелось убрать эту руку, и от этого желания стало так гадко, что я закусила губу до боли. Он ни в чём не виноват. Он спит. Он мне доверяет. А я лежу рядом и чувствую себя воровкой, которая ещё ничего не украла, но уже прикидывает, как вынести.

Мне пришло уведомление. Рабочая почта, автоматическая рассылка от пресс-службы выставочного центра: «Аккредитация подтверждена. Контактное лицо: Лагунов С. М. Телефон...»

Его номер телефона светился на экране в темноте спальни, и я перевернула телефон экраном вниз – рефлекторно, как подросток, которого вот-вот поймают с чужим дневником. А потом снова перевернула и посмотрела на цифры, и они расплывались, потому что руки подрагивали, а рядом спал мой муж с рукой на моём бедре, а на потолке ползла трещина, а внутри меня ворочалось что-то такое, чему я не хотела давать имя, потому что если дать ему имя – оно станет настоящим, а пока оно безымянное – можно делать вид, что ничего не происходит.

Олег пошевелился, и я вздрогнула так, будто он поймал меня с поличным.

– М-м... Варь, ты чего не спишь? – голос сонный, но в нём мелькнуло что-то цепкое, нехарактерное для спящего человека, как будто даже во сне он фиксировал отклонения от нормы.

– Рабочая почта, аккредитация на пятницу, – я убрала телефон под подушку и удивилась, как спокойно это прозвучало. Как буднично. Как привычно.

– В час ночи? – он приподнялся на локте, и в темноте я почувствовала его взгляд – не увидела, а именно почувствовала, как давление на кожу.

– Автоматическая рассылка, Олег, спи.

Он помолчал секунду – и эта секунда была на полтона длиннее, чем нужно, – а потом лёг обратно, повернулся на правый бок и через минуту снова дышал ровно.

А я лежала с телефоном под подушкой, как с гранатой, и думала: вот оно. Вот так это начинается. Не с поцелуя. Не с прикосновения. С номера телефона под подушкой и с вранья в темноте – мелкого, бытового, почти невинного вранья, которое на вкус оказалось таким привычным, будто я врала ему всю жизнь.

Я не уснула до рассвета.