ГЛАВА 3. Позитивное мышление

Женя опоздала на двадцать минут и вошла так, будто опоздала на две секунды, — лёгкая, загорелая, в платье, которое стоило как моя аренда, и с улыбкой, которая означала: у меня новости.

— Я влюбилась, — сказала она, не сев.

— Привет, Жень.

— Привет. Я влюбилась.

— Садись. Закажи хотя бы кофе.

Женя — моя подруга. Единственная, если честно, — остальные были общие с Костей, а общие при разводе делятся, как посуда: кому-то достаются тарелки, кому-то — чашки, а что-то бьётся в процессе. Женя была только моя — мы познакомились в институте, на филфаке, на третьем курсе, на паре по зарубежной литературе, когда она уронила мне на голову сборник Камю и сказала: «Прости, это экзистенциальная случайность.» С тех пор — семнадцать лет.

— Его зовут Дима, — Женя села, схватила меню, не раскрыла. — Ему тридцать два. Он фотограф. У него руки — Нелли, ты бы видела его руки.

— Тридцать два — это на сколько моложе тебя?

— На семь. И я не считаю.

— Ты только что посчитала.

Женя фыркнула. Женя фыркала, когда не хотела признавать очевидное, — звук, похожий на кота, которому наступили на хвост, и одновременно на смех, и одновременно на вызов.

— Он не как другие, — сказала она.

— Они все не как другие. Потом оказывается — как.

— Это тебе развод мозги проел, Нелл.

— Может быть. А может, прочистил.

Пауза. Женя посмотрела на меня — внимательно, не как обычно, а с тем выражением, которое я знала: «Ты в порядке?» — но без слов, потому что мы достаточно давно дружим, чтобы спрашивать без слов и отвечать без слов.

Я кивнула. В порядке. Или в том, что я называю порядком, — хожу на работу, кормлю ребёнка, плачу за квартиру, сплю шесть часов, иногда — четыре, иногда — восемь, потому что не могу встать, и это не депрессия, а просто тело, которое ещё не поняло, что жизнь изменилась, и пытается наверстать всё то, что не доспало за семь лет.

— А ты? — спросила Женя.

— А я редактирую книгу про позитивное мышление и стараюсь не выбросить её в окно.

— Кто автор?

— Какой-то Лыков.

Женя открыла рот, чтобы сказать что-то про Лыкова, но официантка подошла, и разговор ушёл в капучино, тирамису и ещё сорок минут Диминых рук, Диминого таланта, Диминых глаз. Я слушала и думала о том, что Женя рассказывает о новом мужчине с той же интонацией, с которой рассказывала о предыдущем — Олеге, Максе, Серёже, — и каждый раз финал был одинаковый: три месяца восторга, два месяца привыкания, месяц ссор, неделя тишины, «мы расстались, всё нормально, давай вина». И я не то чтобы осуждала — я понимала. Потому что надежда — наркотик, а первые свидания — ударная доза. Потом отпускает. Потом — ломка. Потом — следующий.

— Ты счастлива? — спросила я.

Женя замолчала. Подняла чашку. Отпила. Поставила.

— Я чувствую, — сказала она. — Впервые за долго — чувствую. Это не счастье, Нелл. Это — пульс.

Я не стала спорить. Пульс — это хорошо. Пульс — это лучше, чем то, что было у нас с Костей последние три года: не пульс, а кардиограмма покойника — ровная линия, и никто не бежит с дефибриллятором.

После обеда — издательство. Третий этаж, опенспейс, запах кофемашины и свежей бумаги. На столе — рукопись Лыкова: «Путь к себе: как слышать свой внутренний голос». Триста двадцать страниц. Внутренний голос автора был громкий, самоуверенный и щедрый на восклицательные знаки.

Я села, открыла четвёртую главу — «Прощение как инструмент роста», — и начала читать. Лыков писал: «Простить — не значит забыть. Простить — значит освободить себя от цепей обиды.» Я представила эти цепи. Потом представила Костю, который двенадцать лет не замечал, что я рядом. Потом представила себя, прощающую его и освобождающуюся. Картинка не сложилась, потому что прощение — это не ключ от цепей, а долгий, муторный процесс опиливания напильником, и Лыков этого не знал, потому что Лыков — коуч, а коучи продают решения, а не процессы.

— Нелли Андреевна?

Я подняла голову. У стола стоял мужчина — высокий, русые волосы, свитер (нормальный, не растянутый), джинсы, кроссовки. Лицо — живое, не плакатное. Глаза — серые, с морщинками, и морщинки были от смеха, а не от тревоги, и я подумала, что это редкость: человек, чьё лицо говорит «я умею радоваться» без усилия.

— Артём Лыков, — сказал он. — Автор той книги, которую вы, вероятно, хотите выбросить в окно.

Я моргнула.

— Я видел ваше лицо, — он улыбнулся. — Когда вы читали четвёртую главу. Это было лицо человека, который хочет, чтобы книга сама себя удалила.

— Я просто внимательно читала.

— Вы морщились.

— Это моя рабочая гримаса.

Он рассмеялся. Негромко, без напора, — так смеются люди, которые смеются для себя, а не для аудитории. Я заметила, что мне приятно это слышать, и тут же на этом поймала себя, и внутренний диалог включился: «Нелли, ты сидишь в серых штанах, в свитере с катышками (другом, не боевом, но тоже с катышками), и улыбаешься мужчине, который написал книгу о прощении и восклицательных знаках. Серьёзно?»

Серьёзно.

Он сел напротив. Встреча была рабочая — обсудить правки, сроки, структуру. Я открыла файл, начала: четвёртая глава — много воды, шестая — повторы, восьмая — примеры слабые. Он слушал. Не перебивал. Не защищался. Записывал в блокнот — не в телефон, в бумажный блокнот, ручкой, и это было странно, потому что коучи обычно пользуются телефонами и говорят «зафиксировал».

— А вы любите свою работу? — спросил он вдруг, между шестой и восьмой главой.

— Я люблю чужие тексты. Свою жизнь — пока не разобралась.

Он не рассмеялся. Он посмотрел на меня — секунду, две, — и я увидела, что он услышал не шутку, а то, что за ней. И это было — непривычно. Потому что обычно люди слышат шутку и смеются, а то, что за шуткой, — не замечают. Или замечают — и делают вид, что не заметили, потому что так удобнее.

— Разберётесь, — сказал он. — Тексты в этом помогают.

— Особенно тексты с восклицательными знаками.

Вот тут он рассмеялся. И я хотела рассмешить его ещё раз — и от этого желания стало стыдно, как будто я стояла голой на сцене и кто-то включил свет.

Встреча закончилась в четыре. Артём пожал мне руку — сухая, тёплая ладонь, крепко, но без хруста, — сказал «до следующей встречи» и ушёл. Я сидела и смотрела на экран, где была открыта четвёртая глава про прощение, и думала не о прощении, а о том, что он спросил «а вы любите свою работу?» — и это был первый раз за четыре месяца, когда меня спросили не «ну как ты?» (Марина), не «что происходит?» (мать), не «во сколько забрать?» (Костя), а что-то про меня. Не про мою ситуацию. Не про мой развод. Не про мою дочь. Про меня.

И мне стало от этого хорошо — и от того, что хорошо, стало тревожно. Потому что «хорошо» от одного вопроса одного незнакомого мужчины — это диагноз. Это значит, что последние годы мне было настолько не-хорошо, что одного нормального вопроса хватило, чтобы что-то внутри щёлкнуло, как выключатель.

Вечер. Квартира. Варя спит. Я сижу на кухне с чаем — зелёный, без сахара, третья чашка, потому что спать не хочется, а делать нечего, а думать — страшно, но не думать не получается.

Думаю о том, что впервые за четыре месяца мне захотелось надеть что-то, кроме растянутого свитера. Что-то — для кого-то. Нет. Для себя. Нет. Для него. Для автора книги о позитивном мышлении. Для коуча с блокнотом и серыми глазами. Серьёзно, Нелли? Серьёзно.

И от этого — стыдно. Потому что стыд — это когда ты ловишь себя на чём-то, к чему не готова. Я не готова хотеть нравиться. Я не готова к тому, что кто-то спросит «а вы любите свою работу?» — и я почувствую, как в животе что-то шевельнулось. Я должна быть сильной, собранной, независимой женщиной, которая ушла от мужа и строит новую жизнь. А я сижу на кухне и вспоминаю, как он записывал в блокнот. Ручкой. На бумаге.

Допила чай. Вымыла чашку. Поставила. Легла. В темноте — тишина, и за стеной никто не смеётся, потому что вторник.

Закрыла глаза. Подумала: он сказал «привык к тишине». Когда разговор ушёл в сторону — ненадолго, на минуту, — он упомянул, что живёт один и привык к тишине. Я запомнила, хотя зачем — не знаю. Привычка к тишине. Это звучит красиво, но я знаю, что бывает по-разному: одна тишина — когда ты выбрал быть один, а другая — когда не выбирал, но устал выбирать. И я пока не знаю, какая — у него.

И какая — у меня.