ГЛАВА 2. Одна рубашка

Квартира не изменилась. В этом была проблема.

Я стоял в коридоре, ключи в руке, ботинки у порога — мои слева, Варины резиновые справа, Неллиных нет, — и пытался понять, что не так. Всё на месте: вешалка, зеркало, тумбочка с выдвижным ящиком, который заедает с две тысячи девятнадцатого. Обои те же. Свет тот же. Воздух — другой. Не пахнет. Раньше пахло — чем-то, я не мог определить, потому что не пытался, а теперь пытался и не мог, потому что запах ушёл вместе с ней. Наверное, это были духи. Или шампунь. Или просто — человек.

Месяц. Тридцать один день. Я посчитал, потому что считать — это то, что я умею. Маршруты, сроки, тоннаж, километраж, расход топлива на тонну, стоимость простоя, штрафные санкции за опоздание. У меня голова работает как навигатор — вбей точку А и точку Б, я построю маршрут. Но Нелли ушла, и у меня не было точки Б. Точка А — вот она, квартира в Отрадном, пустая, с заедающим ящиком. А дальше — пусто. Карта без маршрута. Навигатор, который крутит колёсико и говорит «пересчёт».

Утро — работа. «Мостовик», логистический центр, промзона в Мытищах. Склад, офис, кабинет с окном на погрузочную площадку. Здесь я — бог. Не в том смысле, что молюсь, а в том, что здесь всё подчиняется логике: грузовик опаздывает — перестраиваю маршрут, клиент меняет адрес — пересчитываю, водитель заболел — нахожу замену. Проблема — решение. Решение — результат. Результат — цифра. Цифра не врёт, не обижается, не уходит в съёмную квартиру на Бабушкинской.

Паша подошёл в обед. Паша — мой зам, тридцать шесть лет, разведён дважды, носит одну и ту же кожаную куртку с две тысячи пятнадцатого и считает это стилем.

— Чё мрачный?

— Нормально.

Я потёр затылок — привычка, которая появляется каждый раз, когда не знаю, что сказать. Раньше не замечал. Теперь — замечаю.

— Чё «нормально»? Ты третий день в одной рубашке.

Я посмотрел на рубашку. Голубая. В клетку. Действительно — третий день. Не потому что других нет. Потому что утром я открываю шкаф, вижу двадцать рубашек и не могу выбрать. Раньше не выбирал — надевал первую попавшуюся, и Нелли иногда говорила: «Костя, ты в этом на собеседование ходил, она уже как тряпка» — и я менял, и не задумывался, и это был механизм, который работал без моего участия. Теперь механизм сломался, и я стоял перед шкафом и не мог понять, какая рубашка — правильная. Голубая в клетку — не правильная. Просто ближайшая.

— Жена ушла? — спросил Паша.

Я промолчал. Паша хмыкнул:

— Ушла. Вижу. Рубашка, мрачная рожа, на обед — лапша быстрого приготовления. Классика.

— Паш.

— Чё?

— Отъебись.

Паша поднял руки — жест «я ни при чём», который он делал каждый раз, когда лез не в своё дело.

— Ладно. Если надо поговорить — я здесь.

Паша — хороший мужик. Разведён дважды, но хороший. В том смысле, что не лезет с советами, а просто стоит рядом и ждёт. Как пожарный выход — не пользуешься, но знаешь, что есть.

Я не хотел говорить. Не потому что стыдно. Потому что не знал, что сказать. Нелли ушла — факт. Забрала Варю — факт. Живёт на Бабушкинской — факт. А дальше — что? Я не мог найти причину. Не было скандала. Не было измены. Не было катастрофы. Она просто ушла. Как уходят из магазина, где нет нужного товара, — без скандала, без жалобной книги, просто — разворот, дверь, улица. И ты стоишь за прилавком и не понимаешь, что произошло, потому что вроде всё было на полках.

Вечер. Квартира. Тишина.

Тишина в квартире, где живут трое, — это фон: телевизор, Варя с планшетом, Нелли с телефоном, я с ноутбуком. Четыре источника звука, ни один из которых не обращён к другому. Но это — тишина вместе. А тишина одному — другая. Она гуще. Она занимает место, как мебель. Садишься на диван — тишина рядом. Идёшь на кухню — тишина за спиной. Открываешь холодильник — тишина внутри, между кефиром и сосисками, которые Нелли никогда не покупала, а я теперь покупаю, потому что не умею готовить ничего, кроме яичницы и бутербродов, и сосиски — это мой уровень.

Позвонил отец. Я не планировал рассказывать — вообще не планировал звонить, он позвонил сам, что бывает раз в месяц, и обычно разговор длится три минуты: «Как дела?» — «Нормально.» — «Ну и ладно.» Протокол, не беседа.

— Как Нелли? — спросил он.

— Ушла.

Молчание. Отец — семьдесят лет, Подольск, вдовец, пенсионер. Мать умерла четыре года назад. Он живёт один в трёхкомнатной квартире, смотрит телевизор и ходит за хлебом. Иногда — звонит мне. Иногда — я ему. Между звонками — ничего. Мы не из тех, кто разговаривает. Мы из тех, кто молчит рядом и считает это общением.

— И что ты? — спросил он наконец.

— Ничего.

— Вот и я — ничего. Мать твоя тоже уходила. В девяносто третьем. На три месяца. Я ничего не делал — и она вернулась. Так что — жди.

— Пап, это не девяносто третий.

— Бабы не меняются. Жди.

Я хотел сказать: «Пап, может, бабы не меняются, а может, мужики, которые "ничего не делают", — это и есть проблема?» Но не сказал. Потому что отцу — семьдесят. Потому что мать умерла. Потому что он прожил с ней сорок лет и любил её как мебель — удобная, привычная, стоит на месте, выполняет функцию, — и искренне считал, что так и надо. И я — его копия. Я понимал это не как молнию — не вспышка, не удар, — а как медленное промокание: стоишь в душе, вода течёт, и вдруг понимаешь, что мокрый, и не можешь вспомнить, когда начал мокнуть.

Я стоял в душе — буквально, после разговора с отцом, горячая вода, пар, кафель, — и думал: какой шампунь любит Нелли? Мы прожили вместе семь лет. Она мыла голову каждый день. Шампунь стоял на полке. Я видел его тысячу раз — и не видел ни разу. Не знал. За семь лет — не узнал. Не спросил, не заметил, не запомнил. Не потому что мне было всё равно, — я не знал, что это важно. Я не знал, что шампунь — это не шампунь, а внимание. Что «какой у тебя шампунь?» — это не вопрос про шампунь, а вопрос про «я тебя вижу». А я не видел. Семь лет смотрел — и не видел.

Вода текла. Пар заволакивал зеркало. Я стоял и чувствовал, как что-то внутри — не ломается, нет, ломается — это быстро, а это медленно, — как что-то внутри размокает. Так бывает с картонной коробкой под дождём: сначала держит форму, потом углы темнеют, потом стенки проседают, и ты видишь, что внутри — пусто. Всё время было пусто. Просто коробка держала форму.

Вышел из душа. Открыл шкаф. Её шкаф — половина нашего общего. Она забрала не всё. Зелёное пальто висело — то самое, которое я назвал уродливым. Не со зла. Она спросила: «Как тебе?» — и я сказал: «Странный цвет.» Она повесила его в шкаф и больше не надевала. Я тогда не понял. Сейчас — понимаю. «Странный цвет» — это не про пальто. Это «мне неинтересно, как ты выглядишь». Она услышала именно это. И была права.

Я не тронул пальто. Закрыл шкаф.

Ночь. Лежал в темноте. Потолок — белый, с трещиной в углу, которую я собирался заделать три года и не заделал. Нелли перестала напоминать на второй год. Я тогда подумал — значит, не важно. Сейчас думаю — значит, перестала надеяться.

Утром сел за стол. Кухня, семь утра, кофе, тишина. Взял лист бумаги. Чистый, А4, из принтера. Написал сверху: «Что я знаю о Нелли.»

Имя — Нелли Вадимовна Граур. Возраст — тридцать шесть. Профессия — литературный редактор.

Дальше.

Любимый цвет. Я посмотрел на лист. Не знаю. Зелёный? Она купила зелёное пальто. Но она покупала и синее, и серое, и чёрное. Зелёный — это предположение, не знание.

Любимый фильм. Она смотрела что-то в ноутбуке по вечерам — с наушниками, чтобы не мешать мне. Я не спрашивал что. Ни разу. За семь лет — ни разу.

Любимое время суток. Не имею понятия.

Список был короткий. Стыдно короткий. Три строчки — имя, возраст, профессия, — и дальше — белое поле, на котором должна была быть жизнь человека, с которым я прожил семь лет, а была — пустота. Как маршрутный лист без маршрута. Как навигатор без карты. Точка А — Костя. Точка Б — Нелли. Между ними — ничего. Я не построил этот маршрут. За семь лет — не начал.

Сложил лист. Положил в карман куртки. Той самой — единственной, в которой хожу, потому что выбирать не могу.

Допил кофе. Вымыл чашку. Поставил на сушилку — рядом с одной тарелкой, одной вилкой, одним ножом. Натюрморт одиночества: чистая посуда в количестве один.

Открыл телефон. Набрал в поиске: «психолог Москва». Результаты — тысячи. Все улыбаются на фотографиях, как будто знают что-то, чего я не знаю. Наверное, знают. Наверное, знают, какой шампунь у их жён.

Записался к первому, у которого было свободное окно на эту неделю. Борис Самуилович, пятьдесят пять лет, стаж — двадцать пять лет. На фотографии — лысый, в очках, без улыбки. Единственный, кто не улыбался. Я подумал — значит, честный.

Встал. Надел куртку. В кармане — список. Короткий, стыдный, с тремя строчками и белым полем, которое мне предстояло заполнить. Если она даст мне время. Если я найду слова. Если «поздно» — это не приговор, а просто — другое расписание.

Вышел. Закрыл дверь. В подъезде пахло чужими завтраками и кошками, и я впервые подумал, что Нелли тоже это чувствовала — каждое утро, семь лет, — и ни разу не пожаловалась. Или пожаловалась, а я не услышал. Или услышал — и ответил «нормально».