ГЛАВА 3. СИСТЕМНАЯ ОШИБКА

Код хуже, чем показывали на аудиторской проверке.

Я понимаю это к концу второго дня. Погружаюсь в модуль обработки данных — и нахожу там то, что в приличном обществе называют «технический долг», а в неприличном — последствиями того, что несколько умных людей работали без архитектурного надзора в условиях постоянного цейтнота и, судя по всему, периодически в состоянии лёгкой паники. Функции по восемьсот строк. Комментарии на трёх языках вперемешку — русский, английский, и один раз почему-то что-то по-грузински, я спрашиваю Лео, он читает и говорит: «там написано "это работает, не трогай"». Логика авторизации, написанная так, будто автор боялся, что её кто-то прочитает и поймёт.

Сижу с этим до одиннадцати ночи в первый день, до половины первого во второй. В квартире с резными балконами и скрипучими полами, за ноутбуком, с остывшим чаем.

Дерево ошибок в единую картину складывается во что-то неприятное. Не катастрофическое — но требующее серьёзного разговора.

На следующее утро я иду к Затонскому.

Дверь открыта — редкость. Он стоит у окна со стаканом воды и смотрит на Куру. Оборачивается, когда я вхожу. Я кладу распечатку на стол — три листа с аннотацией проблем, без воды, только конкретика.

— Ты знал, что продукт в таком состоянии, когда нанимал меня?

Он смотрит на листы. Потом на меня.

— Да.

Коротко. Без извинений. Без объяснений о том, как так вышло и кто виноват.

— Именно поэтому мне нужна ты, — добавляет он, — а не кто-то поудобнее.

Я жду. Обычно за такими фразами следует что-то ещё — план, ресурсы, обещание поддержки. Он молчит.

— Это займёт не двенадцать недель. — Убираю распечатку в папку. — Минимум двадцать. При условии, что мы наймём двух старших разработчиков и я получу прямой мандат на работу с архитектурой без согласования каждого шага.

— Двух разработчиков — да. — Он возвращается к столу, садится. — Мандат — да. Двадцать недель — поторгуемся.

— Это не торг. Это оценка на основе данных.

— Семнадцать, — говорит он. — При условии, что работаешь в темпе тестового проекта.

— Восемнадцать. Буфер на непредвиденное — это не осторожность, это профессионализм.

Пауза. Он смотрит на меня — не тем взглядом, которым смотрят, когда думают. Тем, которым смотрят, когда уже решили, но ещё проверяют.

— Хорошо.

Никакой торжественности, никаких лишних слов. Разворачивается к монитору — разговор окончен.

Я выхожу с одним незакрытым вопросом: «нужна именно ты» — это комплимент или расчёт? В голове открываются два варианта, как вкладки в браузере, и ни одна не закрывается. Вариант А: он говорит это всем, кого нанимает. Вариант Б: он говорит это — и значит именно то, что говорит. Вариант В — и вот он неприятный — оба варианта верны, потому что Затонский из тех, кто нанимает лучших и при этом никогда не льстит.

Папку с тремя вкладками оставляю открытой. Ещё не хватает данных.

Артём Шепель перехватывает меня в коридоре в половине первого.

— Дина. — Широкая улыбка, которую я за три дня уже начинаю различать: эта немного отличается от той, что на совещаниях. Чуть мягче, чуть ближе. — Вы обедали?

Идём в грузинский ресторан за углом — низкие потолки, деревянные столы, запах хачапури и жареного мяса. Артём знает хозяина — тот приносит нам воду и хинкали без заказа, как своим. Артём заказывает ещё домашнее красное — я прикрываю бокал ладонью, качаю головой, он принимает без настояний.

Рассказывает о компании легко, как человек, которому нечего скрывать. Именно поэтому я слушаю очень внимательно: люди, которым нечего скрывать, обычно не работают над тем, чтобы казаться людьми, которым нечего скрывать.

— Марк — гений, — говорит Артём, отламывая кусочек кукурузного хлеба. — Серьёзно, без иронии. Я работаю с ним пять лет. Он видит то, что другие не видят. Но…

Пауза. Правильно выверенная — ровно такой длины, чтобы я успела почувствовать вес того, что следует дальше.

— Гении не всегда видят, когда корабль начинает тонуть. Они слишком влюблены в идею.

— А вы видите?

— Я прагматик. — Улыбка чуть шире. — Скучно, зато полезно.

Хинкали горячие. Я ем медленно, думаю быстро. Артём даёт информацию охотно, много, с правильными паузами. Это не откровенность. Это подготовленная откровенность. Я умею их различать.

— Зачем вы мне это рассказываете?

Он смотрит — с чем-то похожим на удовольствие. Как человек, которому нравится, когда его видят.

— Потому что вы умная. — Наклоняется чуть ближе — не угрожающе, просто доверительно. — Умные люди должны понимать, в какую игру играют. Чтобы выбирать свою позицию осознанно.

— Я пока не играю ни в какую игру.

— Пока, — соглашается он. С той же улыбкой.

На обратном пути я думаю: в стратегических играх есть понятие «отравленная пешка». Берёшь — и думаешь, что усилился. Потом обнаруживаешь, что тебя уже ждали именно там. Артём Шепель — человек, который умеет предлагать отравленные пешки так, что они выглядят подарками.

Пешку я не беру.

Заношу в папку: «Артём — наблюдать. Отдельный столбец. Без выводов пока».