ГЛАВА 3

«Сырьё»

В монтажной пахло перегретым процессором и чьим-то позавчерашним обедом — контейнер с гречкой стоял за монитором, и его, похоже, забыли ещё на прошлой неделе. Я двинула контейнер локтем к краю стола — не мой, не моя забота, но запах мешал думать, а думать сейчас нужно было быстро.

— Ты понимаешь, что за это бывает?

Данил стоял в дверях монтажной — плечом к косяку, руки скрещены, карандаш зажат между указательным и средним пальцем, как сигарета. Рукава, как всегда, закатаны.

— Понимаю. Дай доступ.

— К серверу с исходниками?

— Да.

— Марина, это сырьё. Необработанные записи. Десятки часов. Если кто-то узнает, что ты смотрела —

— Кто узнает? Ты?

Он замолчал. Посмотрел мне в глаза — прямо, без уловок, без того профессионального скольжения взглядом, к которому я привыкла на проекте, где все всё время играют. Потом шагнул внутрь, закрыл дверь и сел за второй монитор.

— Пароль — «четвёртый сезон», цифрами, без пробелов. Папка «Исходники». Подпапки по датам.

— Спасибо.

— Не за что. Ты не слышала этот пароль от меня.

— Какой пароль?

Он кивнул. Тень улыбки — или показалось — и вышел.

Я осталась одна. Три монитора, мерцание экрана, тихое гудение вентиляторов. Кресло подо мной скрипело при каждом движении — его пружина давно просилась на пенсию. Я открыла папку. Файлы — десятки, сотни. Названия по дате и номеру камеры: «23.09_кам1», «23.09_кам2», «23.09_кам3_звук». Часы записи. Часы чужих жизней, ещё не порезанных на куски.

Я начала с Алёны и Кости — с даты их «исповедального» интервью. Нажала воспроизведение, откинулась в кресле, прикусила колпачок ручки.

Сначала — тишина. Потом голос Алёны, тёплый, чуть хрипловатый: «Он приносил мне чай. Три месяца, каждый день. В дрянном стаканчике». И Костин ответ — тот самый, который в эфире превратился в равнодушное молчание: «Автомат был дрянной. А чай — нормальный. Я проверял». И смех — общий, тихий, вдвоём. И Алёнина рука на его колене — кадр, который вырезали.

Я перемотала на три часа вперёд. Нашла тот момент, когда Костя говорит: «Не знаю, зачем мы вместе». В исходнике — контекст: он пересказывает переписку с другом, качает головой, добавляет: «Я дурак был. Написал сгоряча. Потом два месяца себе простить не мог». В эфире — только первая фраза. Остальное отрезано.

Я смотрела час. Два. Три. Переключала файлы, сверяла с эфирной версией. И с каждой минутой в монтажной становилось жарче — или это мне казалось, потому что кровь прилила к лицу и в висках начало стучать.

Система. Не ошибка. Не лень монтажёра. Система.

На каждом исходнике — метки. Маленькие цветные флажки на таймлайне, расставленные вручную: красный — «вырезать», синий — «переставить», зелёный — «усилить». И рядом с каждой меткой — инициалы: И. Р. Илона Рудина. Лично. Каждый разрез, каждая склейка, каждое перемещение — её рука.

Я схватила тетрадь и начала записывать: дату, таймкод, описание сцены, содержание метки, что было в исходнике, что показали в эфире. Красная ручка — летала по странице, строчки съезжали вниз, почерк превращался в кардиограмму. Но мне было не до красоты — мне было до правды.

«23 сентября, 14:32 — кам2. Костя говорит: "Я дурак был". Реплика вырезана. Метка И. Р. — "убрать, не работает на линию". 23 сентября, 16:10 — кам1. Алёна кладёт руку Косте на колено. Кадр вырезан. Метка И. Р. — "слишком мягко, нужен конфликт"».

Семь страниц. За три часа — семь страниц рваных записей с таймкодами и пометками. Карта подмен. Чертёж лжи.

Из монтажной я вышла в коридоре столкнулась с Ниной Павловной. Она несла коробку с гримом — тяжёлую, картонную, из которой торчали кисточки и тюбики.

— Марина, ты бледная. Голова болит?

— Нет. Душно в монтажке.

— На, возьми леденец. Мятный.

Я взяла. Засунула за щёку. Мятный, действительно. Нина Павловна — единственный человек в этом здании, который замечает, когда кому-то плохо. Остальные замечают только рейтинги.

В кармане завибрировал телефон. Клиника. «Марина Сергеевна, напоминаем — ваши результаты ждут. Приёмные часы до 18:00».

До шести. Сейчас — четыре. Если я сяду в метро прямо сейчас — успею. Если не сяду — завтра снова скажу «потом».

Я села.

Поликлиника — обычная, районная. Бахилы, очередь, запах антисептика, журнал на столике с загнутыми страницами — кто-то дочитал до середины статьи про «5 способов укрепить иммунитет осенью» и бросил. Я бы тоже бросила. Осенью иммунитет укрепляется одним способом — не болеть.

В очереди — пять человек. Женщина с ребёнком. Мужчина с костылём. Две пожилые дамы, обсуждающие цены на гречку. И я — тридцатидвухлетняя, разведённая, с тетрадью в сумке, в которой записаны таймкоды чужих подмен и ни одного слова о том, что я чувствую сейчас.

Вера Сергеевна — врач, сорок восемь лет, спокойное лицо, очки на цепочке, голос, от которого хочется одновременно расслабиться и заплакать.

— Марина, садитесь. Результаты неоднозначные.

Я села. Сжала ремень сумки. Ногти впились в кожу.

— Неоднозначные — это как?

— Это значит, что нужны дополнительные обследования. Но, — она сняла очки, положила на стол, посмотрела мне в глаза, — есть варианты, Марина. И мы их будем пробовать.

Варианты. Слово повисло в воздухе, как запах антисептика, — не хорошее, не плохое, а такое, от которого можно повернуть в любую сторону.

— Я выпишу вам направления. Нужно сдать ещё ряд анализов, пройти обследование. Это займёт время, но я хочу, чтобы вы знали: мы не закрываем эту тему. Мы работаем.

Я кивнула. Горло перехватило — не от слёз, от сухости. Во рту стало так сухо, будто я три часа говорила без остановки. А я молчала.

— Вера Сергеевна...

— Да?

— Варианты — это хорошо или плохо?

Она надела очки. Посмотрела поверх них — как учительница, которая хочет сказать правду, но подбирает форму.

— Это значит — не сдавайтесь, Марина. Варианты — это надежда.

Я вышла из поликлиники на улицу. Октябрь подкрался незаметно — листья на тополях пожелтели, ветер стал колючим, небо осело ниже. Достала телефон. Набрала Женьку.

— Алло?

— Жень. Вера Сергеевна сказала «варианты». Это хорошо или плохо?

— Марин. — Пауза. Шуршание — Женька что-то жевала, как всегда. — Это значит — не сдавайся, дура. Варианты — это надежда. Ешь, кстати, ты ела сегодня?

— Борщ.

— Когда?

— Вчера.

— Марина! Зайди в магазин, купи хотя бы пельмени. И хлеб. И масло. И не смей ложиться спать без ужина, я тебя знаю.

— Ладно.

— Не «ладно», а сделай. Я проверю.

Я засмеялась. Тихо, одними губами, но засмеялась — впервые за два дня. Женька — мой контрольный выстрел в голову самоедства. Без неё я бы давно обросла тоской, как старая сталинка — плесенью.

Купила пельмени. И хлеб. И масло. Притащила домой, сварила — не потому что хотела есть, а потому что Женька проверит. Она не проверит, конечно. Но я скажу, что проверит, — и этого достаточно.

Поздно вечером — сталинка, подоконник с трещиной, фонарь за окном, паркет скрипит. Я сидела на подоконнике — босиком, как всегда, даже в октябре — и писала в тетрадь. Две темы переплетались на одной странице, и я не могла их разделить, потому что они были об одном: о подмене.

«Мне позвонили из клиники — и голос врача звучал как приговор, хотя она сказала "варианты". А на работе я поняла, что мою жизнь тоже начали монтировать. Только я ещё не знаю, в какой версии окажусь. Илона режет чужие истории — а кто режет мою? Врачи, которые говорят "варианты" вместо "да" или "нет"? Или я сама, когда каждый вечер откладываю звонок на "потом"?»

Я закрыла тетрадь. Положила на подоконник. Прижала ладонь к холодному стеклу — октябрь дышал в щель оконной рамы, и от этого дыхания по пальцам побежали мурашки.

В монтажной — тишина, гудение, мерцание экранов. В поликлинике — бахилы, очередь, слово «варианты». В моей тетради — таймкоды подмен и вопросы без ответов. А завтра — новый съёмочный день, новые «исповеди», новые метки И. Р. на таймлайне.

На следующее утро в монтажной я нашла на столе стаканчик чая — обычного, чёрного, из автомата в коридоре. Рядом — записка, написанная ровным почерком на оторванном клочке бумаги: «Без сахара. Автомат дрянной, но чай нормальный».

Я взяла стакан. Чай был тёплый. Я прижала его к щеке — просто так, на секунду, — и поставила на стол. Потом увидела, что к записке приписано мелко, внизу:

«Я веду записи. Рабочие. Что снимали, что вырезали, когда и кто дал команду. На всякий случай».

На всякий случай. Данил делал то же, что я. Только, судя по всему, — давно. Задолго до того, как пришёл на этот проект. Задолго до того, как я впервые увидела метки И. Р. на таймлайне.

Я перевернула записку. Написала красной ручкой: «Покажешь?»

Оставила на столе. Через час записка исчезла. На её месте лежал огрызок карандаша и два слова, нацарапанных на салфетке: «Кафе. Завтра».

Я убрала салфетку в карман. Вернулась к монитору. Открыла папку с исходниками. И подумала: мне позвонили из клиники — и голос врача звучал как приговор. А потом я открыла рабочий ноутбук и увидела: кто-то уже заходил в мои файлы. Без меня. Время входа — 6:47 утра. Я в это время ещё ехала в метро.