ГЛАВА 1

«Начало сезона»

Заколка выскользнула из волос ровно в тот момент, когда я переступила порог студии, и я восприняла это как знак. Дурной, разумеется. Хороших знаков в телевизионном производстве не бывает — бывают рейтинги, дедлайны и Борис Аркадьевич в плохом настроении. Сегодня, судя по голосу из-за двери аппаратной, совпало все три.

Сентябрь пах мокрым асфальтом и выхлопом — я дошла от метро пешком, потому что каршеринг оказался занят, а такси в девять утра по северу Москвы — это не транспорт, а медленная пытка в пробке с видом на промзону. Марьина Роща встретила привычно: длинный забор с табличкой «Посторонним вход воспрещён», охранник в будке, который каждое утро делал вид, что видит мой пропуск впервые — подносил к глазам, щурился, сверял с журналом, хотя я проходила мимо него полторы тысячи раз, — и длинный коридор, пропахший кофе из автомата и пластиком свежих декораций.

Новый сезон. Новые участники. Новые «линейки» — так у нас называют заранее прописанные сюжетные арки для каждого выпуска. Кто с кем поссорится, кто кому признается, кто расплачется в нужный момент. Зритель думает, что всё происходит само собой, что камера просто ловит жизнь. Зритель очень, очень ошибается.

Я работаю редактором-продюсером проекта «Испытание на правду» четвёртый год. Мой функционал: поиск участников, подготовка интервью, работа на съёмках, разработка сценария выпуска, контроль монтажа. Если по-простому — нахожу людей, готовых вывернуть душу перед камерами, а потом помогаю собрать из их жизни сорок минут эфирного времени. Звучит цинично? Может быть. Но я любила эту работу. До тех пор, пока не увидела, как именно «собирают».

— Ветрова! Ты где ходишь?

Борис Аркадьевич стоял в дверях аппаратной — грузный, в мятом пиджаке, с очками на лбу. Очки он надевал только для чтения, а всё остальное время они жили у него на макушке — маленький нелепый памятник близорукости.

— Метро, Борис Аркадьевич. Зелёная ветка, час пик, перегон между станциями — стояли двенадцать минут.

— Мне не нужны мемуары, Ветрова. Бери анкеты, двенадцать штук. Отсеять до шести к среде. И зайди к Нине Павловне — пропуска для новых участников.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Б. А. никогда не дожидался — выдавал задачи, как автомат выдаёт талоны в поликлинике.

Я подняла заколку, воткнула в волосы — бесполезно, через пять минут сползёт — и пошла по коридору. Стены: светло-серый гипсокартон, служебные таблички, провода, примотанные к полу скотчем так давно, что скотч стал частью покрытия. Лампы гудели. Кондиционер шумел. Где-то стучали молотком — достраивали декорации, и от каждого удара в стене аппаратной дрожали мониторы.

Моя рабочая комната: клетушка три на четыре, два стола, три стула, один работающий компьютер. Второй монитор сгорел в июне, замену обещали «на следующей неделе» уже двенадцатую неделю. На столе — стопка анкет, три ручки: синяя для рабочих заметок, чёрная для правок, красная для «важно». Рядом — кружка с остатками вчерашнего чая. Понюхала. Терпимо. Долила кипятку из кулера и села за анкеты.

Первая. Алёна Ковалёва, тридцать один год, Подольск, замужем за Константином, тридцать три. Пришли на проект «спасти отношения». Фотографии: обычная пара, уставшие лица, улыбки натянутые. Но в глазах — что-то живое. Боль. Не та, которую придумывают для кастинга, а та, от которой морщины раньше времени и рука тянется к чужой ладони даже на фото.

Последняя строчка анкеты: «Хотим понять, можно ли починить то, что сломалось, или пора отпустить». Я обвела строчку красной ручкой. Написала сбоку: «Пойдут. Живые».

Вторая анкета — двадцативосьмилетний парень из Химок, который хотел «удивить девушку на всю страну». Третья — женщина сорока двух лет, три развода, пришла «дать последний шанс любви». Четвёртая — пара, которая познакомилась через приложение и встретилась вживую только на кастинге. Я откладывала, сортировала, черкала — красная, синяя, чёрная. Красная — много красной. Живых людей хватало. Вопрос в том, что с ними сделают после.

— Команда! Общий сбор, десять минут, конференц-зал.

Голос Илоны из коридора. Узнать можно с любой точки здания — не громкий, а проникающий, как ультразвук. Она говорила так, будто весь мир был её площадкой, а все остальные — массовка, которой ещё не раздали текст.

Конференц-зал — громко сказано. Комната побольше моей, с длинным столом и проектором, который работал через раз. Я взяла блокнот, ручку и пошла.

За столом: Б. А. во главе. Илона по правую руку — идеальная осанка, волосы уложены, ни единой складки на пиджаке, как будто она телепортировалась из журнальной обложки. Звукорежиссёр Лёша — рыжий, вечно сонный, с термосом. Два оператора — «левый» и «правый», по расположению камер. Гримёрша Нина Павловна — тихая, незаметная, единственный человек тут, у которого всегда при себе пластырь и леденцы от горла.

И он.

За дальним углом стола, у стены. Длинный, чуть ссутуленный — стул ему мал. Пальцы крутили карандаш — вправо, влево, вправо, влево, как метроном. Рукава рубашки закатаны до локтей. На правой костяшке — белёсый шрам, старый.

— Знакомьтесь, — Б. А. кивнул. — Данил Орехов. Координатор площадки, режиссёр монтажа. С «Третьего канала». Восемь лет в неигровом производстве. Данил, пару слов.

— Здравствуйте.

Пауза. Б. А. подождал. Продолжения не было.

— Ёмко, — хмыкнул Лёша в термос.

— Итак, — Илона переключилась мгновенно, не потратив на новичка больше секунды. — Концепция нового сезона. «Испытание на правду», сезон четвёртый. Тема: «Любовь под давлением». Пары проходят провокационные задания, камеры фиксируют реакции, зритель голосует.

Она щёлкнула пультом. На экране проектора — слайд с крупной красной надписью: «Зрителю нужна боль».

— Настоящая. Сырая. В прошлом сезоне — плюс девять процентов по доле. Нам нужно ещё пятнадцать. Глубже копать, жёстче задания, откровеннее исповеди.

Я прикусила колпачок ручки. Дурная привычка — от неё все ручки в здании были со следами моих зубов.

— Формат первого выпуска: две пары, перекрёстные интервью, ночная провокация, — продолжала Илона. — Каждая пара — десять часов материала. Из десяти — сорок минут эфира.

Она обвела нас взглядом. Медленно. С паузой на каждом лице, как ведущая перед объявлением результата.

— Мы вырезаем девять часов двадцать минут жизни и оставляем сорок минут, которые расскажут ту историю, которую зритель хочет услышать.

— Которую мы хотим рассказать.

Все повернулись. Данил. Карандаш замер.

— Это не одно и то же. Зритель хочет правду. Мы рассказываем свою версию.

Тишина. Секунда. Две. Лёша перестал дуть в термос. Я убрала ручку от зубов. Нина Павловна аккуратно положила леденец обратно в карман.

Илона улыбнулась. Не глазами — только губами. Камерная улыбка, включается за полсекунды, гасится ещё быстрее.

— Данил, ты у нас с «Третьего»? Там, помнится, рейтинги просели на двадцать процентов за два сезона. У нас — растут. Почему?

Пауза. Три секунды. Пять. Карандаш снова завертелся.

— Потому что вы хорошо режете.

Б. А. крякнул, снял очки, протёр полой пиджака. Надел. Снял снова. Потёр переносицу.

— Ладно. Работаем. Ветрова — анкеты к среде. Данил — завтра на площадку. Илона — сценарий первого выпуска в пятницу. Всё. Разошлись.

Расходились молча. В коридоре я поравнялась с Лёшей.

— Бодрый парень, — Лёша кивнул в сторону удаляющейся спины Данила. — Долго тут не продержится.

— Почему?

— Потому что правду у нас любят только на логотипе.

Он свернул к своей звукорежиссёрской и скрылся за дверью, а я пошла дальше — к себе, к анкетам, к красной ручке. Но перед этим Илона показала нам «удачный монтаж» прошлого сезона: тридцать секунд, склейка двух сцен. В первой — мужчина говорит жене: «Я люблю тебя, но мне нужно время». Во второй, снятой через три часа совсем в другом контексте, — та же жена плачет. Склейка — и получается: он сказал, она расплакалась. Причина и следствие. Только причина была другой. Она плакала, потому что ей позвонила мать из больницы. А вовсе не потому, что муж просил время.

Все засмеялись. «Чистая работа!» — «Ни шва!» Илона кивнула с удовольствием.

Данил не засмеялся. Он смотрел на экран и молчал. И от этого молчания по затылку прошёл холодок — тот, который появляется, когда рядом кто-то видит то же, что и ты, но не отворачивается.

К вечеру я доработала анкеты. Шесть пар из двенадцати. Алёна и Костя — первые в списке. Остальные — запасные. Я закрыла папку, потёрла глаза — тушь, которую я забыла смыть утром, размазалась по пальцам. К вечеру я всегда похожа на енота. Профессиональная деформация.

В коридоре у аппаратной стоял Данил — один, перед погасшим монитором. Руки в карманах, карандаш за ухом.

— До метро?

— Пять минут, дойду.

— Промзона, темно.

— Четвёртый год тут хожу.

— Ну и я пройдусь. Мне в ту же сторону.

Молчали. Его шаги — длинные, ровные; мои — короче, быстрее. Под ногами хрустел гравий, где-то лаяла собака, за забором светилась вывеска автосервиса. В кармане лежал телефон с непрочитанным сообщением из клиники: «Марина Сергеевна, ваши результаты готовы, подъезжайте». Голос ровный, профессиональный. По голосу ничего не поймёшь. Я не поехала. «Потом». «Завтра». А завтра скажу «послезавтра». Потому что пока не знаешь — ещё можно надеяться.

— Ты давно на проекте?

— С первого сезона.

— И тебе нормально?

Я остановилась. Он тоже. Фонарь над головой — скулы, тень под глазами, шрам на костяшке.

— Что — нормально?

— Монтаж. То, что она показала.

Мимо проехала машина, обдала светом фар. Снова темно.

— Раньше было нормально. Сегодня — не знаю.

Он кивнул. Как будто этого ответа ждал. Развернулся и пошёл — не оглядываясь. Я спустилась в метро, нашла место у двери и достала тетрадь.

«Врач снова звонил. Я снова не поехала. Потому что пока не знаю — лучше бояться, чем узнать наверняка».

Дома — сталинка на Соколе, третий этаж, тяжёлая дверь подъезда, лифт-решётка, в который я не сажусь с прошлого декабря. Паркет скрипнул у порога спальни — всегда в одном месте, каждый раз вздрагиваю. Кухня — три квадратных метра: чайник, бутерброд с докторской, чай, который я забуду допить. За стеной — соседский телевизор. Фонарь в окно спальни.

Большая кровать. Правая половина — моя. Левая пустует три года. После развода я пыталась спать посередине. Не далось. Тело помнит привычки дольше, чем сердце помнит людей.

По дороге от метро я прошла мимо детской площадки. Качели, горка, песочница с забытым совком. Сжала ремень сумки. Ускорила шаг. Не сейчас. Не думать. Потом.

Засыпала с включённым светом, с тетрадью на подушке и мыслью: Илона улыбнулась в камеру так, будто уже знала, чем меня добьёт. А может, и правда знала.