Глава 5. Я села напротив неё

Номер Норы я взяла из записи клиники — в подтверждении приёма была строка «контактный телефон специалиста». Позвонила утром, из электрички. Вагон полупустой: бабушка с авоськой, мужик в наушниках, подросток спит, уронив голову на рюкзак. Никому до меня дела нет.

— Алло?

Голос сонный. Суточная смена, отсыпается.

— Нора Валентиновна? Это Луговая, с котом. Барсиком.

Шуршание — наверное, села в кровати.

— Да, помню. Что-то с котом?

— Нет, кот в порядке. Кот процветает и требует завтрак с шести утра. У меня вопрос по вакцинации. Можно увидеться? Мне проще лично.

— Давайте. Сегодня могу после двух.

— «Вилка-Ложка» на Гагарина, подойдёт?

— Столовая?

— Там борщ хороший. И тихо.

— Ну... ладно. В два тридцать.

Положила трубку. Электричка набирала ход. За стеклом — заборы, провода, серое небо. Обычное утро.

До обеда — работа. Виталий Анатольевич, мой начальник, маленький нервный мужчина, который компенсирует рост громкостью, вызвал на ковёр в девять. Я зашла — он уже стучал ручкой по столу, как дятел по сосне.

— Таисия Романовна, казанский контракт. Сроки.

— Виталий Анатольевич, сроки зависят от того, когда Казань подпишет акт приёмки. Я отправила им документы в понедельник.

— А почему не в пятницу?

— Потому что в пятницу у нас не работал принтер. Я вам докладывала.

— А почему не от руки?

— Двенадцать страниц, Виталий Анатольевич? От руки?

— Таисия Романовна, инициативу надо проявлять!

— Виталий Анатольевич, если я буду проявлять больше инициативы, мне придётся раздвоиться. А это не предусмотрено трудовым договором.

Он посмотрел на меня, открыл рот, закрыл, постучал ручкой ещё раз — и отпустил. Я вышла. Лариса, которая слышала через стену (стены в «Приволжском транзите» из гипсокартона, и конфиденциальность тут — как честность в покере: все знают, что её нет), подняла большой палец.

— Раздвоиться. Класс. Можно я это использую?

— Бери. Дарю. Вместе с Виталием Анатольевичем — в нагрузку.

Серёга позвонил в одиннадцать — я даже не удивилась, потому что Серёга звонит как восход солнца: неизбежно и ежедневно.

— Тась Романна, тут такое дело...

— Серёга, прежде чем ты скажешь — документы при тебе?

— Да!

— Фура на месте?

— Да!

— Груз цел?

— Да!

— Тогда что?

— Клиент просит, чтобы мы занесли на третий этаж. А у меня спина.

— Серёга. У тебя спина болит с 2019 года. Каждый раз, когда надо носить. И каждый раз проходит, когда надо обедать.

— Тась Романна, вы жестокая женщина.

— Серёга, я справедливая. Заноси на третий этаж. И позвони, когда сдашь.

— Есть.

Лариса хихикала. Я пила чай из термоса и смотрела на часы. Час двадцать. Час сорок. Два. Пора.

— Ларис, мне нужно уехать. Дела.

Она посмотрела на меня. Поверх очков. Тем самым взглядом, от которого не спрячешься.

— Дела.

— Да.

— Тась.

— Ларис.

— Ты третий раз за две недели уезжаешь среди дня. Ты — которая четыре года не брала больничный. У тебя лицо как у человека, который готовится к чему-то. Я не знаю, к чему. Но я вижу.

— Ларис, я...

— Не надо. Не ври мне. Если не можешь сказать правду — просто молчи. Я подожду. Но я тут.

Она не отвела глаза. И я — впервые за эти две недели — почувствовала, что могу заплакать. Не от боли, не от обиды — от того, что кто-то видит. Кто-то смотрит на меня и видит не «Тасю, которая справится», а человека, которому плохо.

— Спасибо, Ларис.

— Иди. Я прикрою.

Столовая «Вилка-Ложка» в два часа — полупустая. Линия раздачи, подносы, кассирша в колпаке, запах щей и жареных котлет. Я взяла борщ, хлеб и компот — не потому что хотела есть, а потому что нужно было занять руки. Держать ложку. Ломать хлеб. Привычные движения, которые удерживают на поверхности, когда внутри — шторм.

Столик у стены. За окном — проспект Гагарина, автобусы, люди с пакетами. Обычный город. И я — обычная женщина с борщом — жду женщину, с которой мой муж живёт два с половиной года.

Нора пришла в два тридцать пять. Синяя куртка, джинсы, рюкзак через плечо. Без косметики. Бледная, осенняя, со следами хронического недосыпа. Увидела меня, кивнула, подошла.

— Здравствуйте. Извините — трамвай.

— Ничего. Садитесь.

Она ушла к раздаче, вернулась с кружкой чая и булочкой. Села напротив. Руки на столе — те самые, с короткими ногтями. Посмотрела открыто, спокойно. Ждала вопроса про вакцинацию кота.

Я достала телефон. Открыла фотографию: Новый год, два года назад. Я, Глеб, Соня. Ёлка, бенгальские огни. Единственное за последние годы семейное фото, где мы все трое улыбаемся.

Положила на стол. Экраном к ней.

— Вы знаете этого мужчину?

Нора посмотрела. Секунда, две — лицо не менялось, как будто она видела обычную фотографию. Потом — вокруг глаз что-то дрогнуло. Кожа натянулась. Рука с кружкой замерла на полпути.

Она смотрела на экран. Долго. Молча.

Потом подняла глаза. И я увидела в них не страх, не панику — узнавание. Как у человека, который всегда знал, что этот момент наступит, и ждал — только не знал когда.

— Я знала, что вы придёте.

Мы молчали. Вокруг — звяканье подносов, голос кассирши, шаги, запах котлет. Обычная жизнь. А мы сидели в центре этой обычности — и между нами на столе лежал телефон с фотографией мужчины, который принадлежал нам обеим и ни одной.

— Вы — его жена.

Не вопрос.

— Таисия. Тринадцать лет в браке. Дочь четырнадцать лет. Кот Барсик, которого вы вчера осматривали.

Нора кивнула. Медленно, как будто каждое слово ложилось ей на плечи.

— Как давно знаете?

— Три недели. Увидела из электрички. Ваше окно, девятый этаж.

Она усмехнулась — горько, краешком губ.

— Из электрички. Он говорил, что оттуда ничего не видно.

— Видно. Крайнее окно слева.

Тишина. Нора обхватила кружку обеими руками — как будто ей было холодно. Может, было.

— Что вы хотите?

— Правду.

— Какую?

— Всю.

Она посмотрела мне в глаза — прямо, без уклонения. Глаза тёмные, с красными прожилками от недосыпа. Глаза человека, который привык к чужой боли. Может, поэтому собственную не замечает.

— Мы познакомились в апреле двадцать второго. Вызов на склад. Я приехала, оказала помощь одному из рабочих. Он ждал, пока я оформлю бумаги. Заговорил. Взял номер. Через неделю позвонил.

Говорила ровно, без надрыва. Как диктует историю болезни.

— Он сказал сразу, что женат. Не врал. Сказал: «У меня жена. Дочь. Но дома — пустота. Мы давно чужие».

Пустота. Чужие. Он не врал ей. Ей — правду. Мне — «нормально».

— И вы решили, что этого достаточно?

— Я решила, что он уйдёт. Он обещал.

— Каждый месяц?

Она посмотрела на меня — остро, быстро. Как будто я попала в точку.

— Сначала — каждый месяц. «Скоро. Мне нужно время. Ипотека, дочь». Потом — каждые полгода. Потом перестал обещать. Просто приезжал. И я перестала спрашивать.

Пауза. Она отпила чай. Булочка лежала нетронутая.

— Два с половиной года.

— Да.

— Тридцать пять тысяч каждый месяц на вашу карту.

Нора моргнула.

— Вы и это знаете.

— Я экспедитор. Я считаю быстрее, чем чувствую.

Она опустила глаза. Крутила кружку на блюдце.

— Он говорил, что помогает. Зарплата фельдшера — вы, наверное, представляете. Плюс подработка в клинике. На аренду едва.

— Квартиру он снял?

— С лета двадцать второго.

— Двадцать восемь тысяч. Бурнаковка, девятый этаж.

— Вы действительно всё знаете.

— Я знаю цифры. Я не знаю — зачем.

— Зачем — что?

— Зачем он врал мне. Мог сказать: «Тася, мне плохо. Нам плохо. Давай поговорим». Мог сказать: «Я ухожу». Мог — что угодно. Но он выбрал не говорить. Два с половиной года.

Нора молчала. За окном прогрохотал трамвай. Кассирша крикнула: «Следующий!»

— Он не умеет говорить, — Нора произнесла тихо. — Не умеет... про себя. Про работу — да, про дела — да. А про то, что внутри — нет. Он однажды сказал мне: «Я не знаю, как сказать жене, что мне одиноко рядом с ней. Это как сказать человеку, что он — мебель. Невозможно».

Мебель. Вот как он меня воспринимает. Не женщина, не жена. Предмет обстановки, который тащит быт.

— Он говорил о вас, — Нора продолжала, глядя в кружку. — Не часто. Говорил, что вы хорошая мать. И хороший работник.

Хороший работник.

Не жена. Не женщина. Не человек, по которому скучаешь. Работник. Функция. Тася справится.

— Но что вы давно перестали быть женщиной рядом с ним.

Я молчала. Борщ остыл. Компот стоял нетронутый. Вокруг — люди, подносы, жизнь. А внутри меня — тишина. Не пустая, не звенящая. Тяжёлая, как вода на дне.

Хотелось встать и уйти. Не от злости — от понимания. Потому что «с тобой всё будет хорошо» — это то, что Глеб когда-то говорил мне. Тем же голосом. Теми же словами. Он повторяет. Как маршрут, который знает наизусть.

— Нора.

— Да?

— Он не уйдёт. Ни от меня. Ни от вас. Ему удобно так. Два дома. Две женщины. Одна — тащит. Другая — ждёт.

Нора посмотрела на меня. Долго. И в её глазах я увидела — не обиду, не спор. Согласие. Тихое, усталое согласие человека, который знал это давно, но вслух — впервые.

— Я знаю, — она произнесла почти шёпотом. — Я давно знаю.

Я встала. Взяла поднос. Отнесла. Вернулась за курткой.

— Таисия.

Обернулась.

Нора сидела за столом — маленькая, бледная, с остывшим чаем и нетронутой булочкой. Не стерва, не хищница. Одинокая женщина, которая устала от чужой боли на работе и захотела, чтобы кто-то позаботился. И он позаботился. Починил кран за десять минут. Привозил продукты. Говорил «с тобой всё будет хорошо». А мой кран течёт третий месяц.

— Мне жаль, — Нора произнесла. — Не потому что попалась. А потому что... мы обе.

Я кивнула. Надела куртку. Вышла.

На улице — ветер. Проспект Гагарина, троллейбусы, люди. Я стояла на тротуаре и дышала. Холодный воздух входил и выходил, и с каждым выдохом уходила последняя иллюзия: что у нас с Глебом «нормально». Что молчание — это покой. Что он когда-нибудь повернётся лицом.

Враг — не Нора. Враг — мужчина, который врёт обеим. Который устроил себе удобную жизнь, а платим за неё — мы.

Вечерняя электричка. Платформа. Я стояла и ждала.

Рядом — тот мужчина. С газетой. Худой, жилистый, рабочая куртка, вязаная шапка, рюкзак. Стоял через два метра. Не смотрел, не подходил.

Я подошла. Сама не знаю зачем. Может, потому что после того разговора мне нужно было стоять рядом с кем-то, кто ничего от меня не хочет.

— Можно я постою рядом?

Он посмотрел. Спокойно, без удивления. Как смотрят на человека, который промок и ищет навес.

— Стойте.

Электричка подошла. Мы вошли в один вагон. Сели через два сиденья. Молчали всю дорогу. Сорок минут — ни слова.

Но это было первое молчание за долгое время, от которого не хотелось бежать. Не пустое. Не давящее. Молчание, в котором можно было просто быть.

На Мызе он встал, кивнул мне — так же коротко, как в первый раз — и вышел. Я осталась. Моя остановка — следующая. Но я уже знала, что завтра мы снова окажемся на одной платформе. И послезавтра. И через неделю.

И может быть, когда-нибудь — не сейчас, не скоро, но когда-нибудь — мы заговорим.

Ночь. Дома. Все спят. Кухня. Чай. Листки с цифрами передо мной.

Скоро. Не сегодня. Но скоро я положу эти листки перед Глебом. Сяду напротив, как сегодня села напротив Норы. И скажу: «Я знаю». Не крикну, не брошу посуду. Скажу. Ровно. Как на работе, когда объясняю водителю маршрут: тут поворот, тут перекрёсток, а тут — конец дороги.

Потому что этот разговор — последний.

И я хочу провести его стоя.