Глава 2. Я начала считать

На следующий вечер я пересела. То есть нет — села на то же место, но с другим выражением лица. Раньше я смотрела в окно электрички расфокусированно, как смотрят телевизор, когда все каналы одинаково скучные. Теперь — искала.

Восемнадцать минут от Сортировочной до бурнаковского участка. Я считала, как считаю маршруты на работе: по секундам, по ориентирам, по толчкам тормозов. Гаражи — значит, скоро промзона. Промзона — значит, через три минуты новостройки. Новостройки — значит, стрелка. Стрелка — замедление. И вот он, девятый этаж, крайнее окно слева.

Темно. Пусто.

Я откинулась на спинку и фыркнула. Тихо, в шарф, чтобы бабушка через проход не решила, что я сумасшедшая (хотя, может, уже решила — я тут каждый вечер прилипаю лицом к стеклу, как ребёнок к витрине кондитерской). Молодец, Тася. Тридцать девять лет, ипотека, кот, и ты начинаешь охотиться за чужими окнами. Следующий этап — бинокль. Потом — засидка на крыше с термосом и блокнотом. Потом — программа «Пусть говорят», эпизод «Женщина из электрички: как подглядывание разрушило мою жизнь».

Но на второй день — свет горел. И на третий. И на четвёртый — мягкий, тёплый, жёлтый, и в нём снова двигались силуэты. Он — крупный, с широкими плечами и характерной осанкой, какая бывает у мужчин, привыкших занимать пространство. Она — тоньше, выше, тёмные волосы то убраны, то распущены. Они двигались по квартире — то вместе, то порознь, то снова вместе, и в этих движениях было что-то такое... домашнее. Не показное. Настоящее.

Я им придумала имена. Его — Андрей. Она — Вера. Он работает руководителем отдела в строительной компании, ездит на объекты, возвращается усталый, но к ней — всегда с чем-то: пакет из магазина, шоколадка, смешная история про прораба. Она ждёт. Не потому что положено — а потому что хочет. И ужинают вместе, и разговаривают, и ей не нужно семь раз напоминать про кран.

Глупость. Детская, стыдная, как тайный дневник в тринадцать лет. Но мне это нравилось. Сорок минут, которые принадлежали только мне.

А параллельно — моя собственная жизнь продолжала двигаться по накатанной, как фура по трассе: прямо, без поворотов, без пейзажа. Только разметка и фонари.

Рабочее утро началось с того, что Серёга позвонил в шесть двадцать. Я стояла на платформе Мыза, ветер задувал под капюшон, в кармане вибрировал телефон, и я уже знала, что будет.

— Тась Романна...

— Серёга, если ты потерял путевой лист, я приеду и лично приклею его тебе ко лбу.

— Нет, путевой на месте! Я проверил! Тут другое... У меня навигатор завис, и я свернул не туда, и теперь я стою перед каким-то забором, и тут собака, большая, с зубами...

— Серёга. Включи заднюю. Развернись. Езжай прямо до перекрёстка. Направо. Через триста метров — заправка, оттуда — по главной.

— А собака?

— Собака тебя не тронет. Ты в фуре. Фура больше собаки.

Пауза. Потом — обиженно:

— Тась Романна, вы иногда говорите со мной как с ребёнком.

— Серёга, ты потерялся перед забором с собакой. Ребёнок бы хотя бы заплакал и позвал маму.

Лариса, которая слышала разговор (я на громкой — руки заняты термосом), хохотала так, что мужик на соседней лавке переместился подальше. Лариса смеётся как сирена пожарной машины — громко, заливисто, без стеснения. За это я её обожаю. В мире, где все вежливо хихикают в кулак, Лариса ржёт в голос, и мир от этого становится чуть менее дрянным.

В обед мы сидели на крыльце конторы. «Приволжский транзит» — двухэтажное здание с фасадом цвета усталости, в промзоне за Сортировочной, между складами и железнодорожными путями. Место, где романтика умирает, не успев родиться. Лариса курила. Я жевала бутерброд с докторской колбасой — завтрак, обед и психотерапия в одном куске хлеба.

— Ларис, а когда твой бывший уходил — он что-нибудь сказал? Ну... по-человечески?

Она затянулась. Посмотрела на меня медленно, оценивающе, — так она смотрит на клиентов, которые начинают врать про «повреждённый при доставке» товар.

— А с чего вдруг?

— Просто интересно.

— «Просто интересно» — это когда спрашиваешь, сколько стоит арбуз. А не про мужа.

Я промолчала. Откусила бутерброд. Колбаса была та самая, из детства — розовая, мягкая, с привкусом «всё будет хорошо, если не думать».

— Ладно, — Лариса стряхнула пепел. — Мой бывший сказал: «Тебе со мной скучно». Шесть лет жизни, один ребёнок, три кредита — и скучно. Я тогда стояла в прихожей и думала: интересно, а когда мне должно было быть весело? Между стиркой и кормлением или между кормлением и стиркой?

Она усмехнулась. Горько, привычно.

— Тась. Что случилось?

— Ничего.

— Тася.

— Ларис, правда. Устала.

Она докурила. Не поверила — но не стала добивать. Лариса — из тех людей, которые умеют ждать. Шесть лет одна с ребёнком научили.

А я — начала замечать.

Не потому что искала — потому что перестала не замечать. Как будто кто-то снял с глаз фильтр, который тринадцать лет делал всё вокруг «нормальным».

Глеб стал задерживаться. Раньше — я не считала. Мало ли: дело, клиенты, объекты по области, брат Павел, склад. Совладелец предприятия — человек занятой. Но теперь я стала записывать. Не в блокнот — в заметки на телефоне, быстро, коротко. Среда — девять вечера, «объект». Пятница — «клиент». Суббота — уехал в десять, вернулся в четыре, «к Павлу». Понедельник — «Павел попросил помочь». И между этими записями — обычные дни, когда он возвращался в семь, ел, ложился на диван, и всё было «нормально».

Только теперь «нормально» выглядело иначе.

Вечер среды. Глеб пришёл в девять. Я уже лежала — точнее, делала вид. Слышала, как он разулся в прихожей, как пошёл в ванную. Вода зашумела. Долго — минут двенадцать, может, пятнадцать. Обычно ему хватает пяти: залез, намылился, вылез. Рабочий мужик, не до спа-процедур. А тут — пятнадцать минут, как будто смывал не грязь, а следы.

Он лёг. Повернулся спиной. И я уловила — не духи, не парфюм — а что-то лёгкое, цветочное, лавандовое. Не наш шампунь (у нас — из «Пятёрочки», зелёный, с запахом яблока). Не его одеколон (дешёвый, из «Магнита», один и тот же шестнадцать лет). Что-то чужое. Лавандовое мыло, может быть, или кондиционер для белья. Мелочь. Ерунда. Но после шестнадцати лет рядом ты знаешь запах своего мужчины так, как знаешь дорогу домой — на автомате, не задумываясь. И когда в привычном появляется чужое — ты чуешь. Не мозгом. Глубже.

Четверг. Я стирала его рубашку. Привычное движение — вытряхнуть карманы (он вечно забывает чеки, салфетки, какие-то винтики), забросить в машинку. И вот — ворот. Я поднесла к лицу. Привычка, которой у меня раньше не было. Теперь — появилась.

Лаванда. Слабый, еле уловимый призрак чужой квартиры на ткани моего мужа.

Я бросила рубашку в барабан. Нажала кнопку. Машинка загудела, вода полилась.

А вечером — нашла одеколон. В тумбочке, в ящике, под носками. Матовый чёрный флакон, без надписи, тяжёлый, дорогой. Я открыла, пшикнула на запястье — густой, древесный, взрослый запах. Запах мужчины, который хочет впечатлить. Мне Глеб за тринадцать лет брака пытался впечатлить один раз — на свадьбе. И то, по-моему, больше его мать расстаралась.

Положила обратно. Под носки. Точно так, как лежал.

Вечер пятницы. Электричка. Бурнаковка. Стрелка. Замедление.

Девятый этаж. Свет горит. У окна — мужчина. Один. Стоит, смотрит вниз. Крупный, широкоплечий. Электричка ползла медленно — и я увидела. Не лицо целиком, нет. Профиль. Поворот головы. И жест — запрокинул голову назад, на пару сантиметров, потянулся затылком к потолку.

Я знаю этот жест. Шестнадцать лет. Каждый день. За ужином, в машине, на диване, в кровати — когда он ещё поворачивался лицом. Так делает Глеб. Когда думает. Когда ему хорошо. Когда устал и разминает шею.

Три секунды. Электричка ушла. Дом остался позади.

А внутри меня — не взорвалось, не обрушилось, не перевернулось. Замёрзло. Тихо, медленно, как замерзает лужа в ноябре — сначала тонкая плёнка у краёв, потом всё шире, всё толще, и вот уже не пробить.

Я доехала до Мызы. Вышла. Дошла до дома. Открыла дверь.

Глеб сидел на кухне. Ел макароны по-флотски — я готовила вчера. Поднял глаза.

— Привет.

— Привет. Ты когда пришёл?

— Час назад. С объекта.

— Из Кстово?

— Угу.

— Далеко гонял сегодня?

— Обычно. А что?

— Ничего. Просто спросила.

Он посмотрел на меня — секунду, не дольше. Потом вернулся к макаронам. Ест быстро, по-рабочему, наклоняясь к тарелке. Так ел всегда. За этим столом, за этой тарелкой, в этой кухне. Привычный контур привычного вечера.

Только теперь я знала, что три часа назад этот контур стоял у окна на девятом этаже. На Бурнаковке. В квартире, о которой я ничего не знаю.

Я налила себе чай. Села напротив. Смотрела, как он жуёт. Как двигается челюсть, как борода ходит вверх-вниз, как он берёт хлеб — не ломая, а откусывая прямо от куска. Привычка, которая раньше меня раздражала, потом стала безразлична, а теперь — вызывала что-то новое. Холодное. Тихое. Внимательное.

— Глеб.

— М?

— Мы давно никуда не ходили. Вдвоём.

Он перестал жевать. Поднял глаза. Во взгляде — не вина, не тревога. Удивление. Искреннее удивление, как будто кот заговорил.

— В смысле?

— Ну, куда-нибудь. В кафе. На набережную. Хоть куда.

— Тась, ты чего? Какое кафе? У нас ипотека, Сонины секции, мне масло менять в машине...

— Масло менять — двадцать минут. Кафе — час.

— Ну... давай на выходных. Может.

— Может.

«Может» — это Глебовское «нет». Я это знала. Он это знал. Мы оба знали — и оба сделали вид, что не знаем. Потому что так проще. Потому что «может» — это как тот плинтус на скотче: не решение, а отсрочка.

Он доел, поставил тарелку в раковину (не вымыл — поставил, как всегда), и ушёл в комнату. Через минуту — звук телевизора.

А я сидела на кухне и слушала, как капает кран. И думала о том, что шестнадцать лет — это восемь тысяч триста двенадцать дней. И в какой-то из этих дней — я не помню, в какой именно — мы перестали быть вместе. Не разошлись, не поссорились, не разлюбили (хотя — разлюбили? может быть, и разлюбили, просто не заметили). А просто — перестали. Как перестают поливать цветок, который стоит на подоконнике. Не со зла. По забывчивости. И цветок засыхает, и никто не замечает, пока не начинают сыпаться листья.

Наши листья сыпались давно. Я просто подметала.

Легла рядом с ним. Спина. Одеяло. Родинка у позвоночника — я раньше целовала эту родинку, в другой жизни, когда мы ещё были людьми друг для друга.

И где-то на Бурнаковке, на девятом этаже, за окном, мимо которого каждый вечер проходит моя электричка, — женщина с длинными волосами. Тонкая, высокая. Та, рядом с которой мой муж запрокидывает голову и тянется затылком к потолку.

Я закрыла глаза и впервые за тринадцать лет подумала: а что, если «нормально» — это не нормально? Что, если все эти годы я жила не в браке, а в привычке?