ГЛАВА 2. МОСКВА

В Москве у меня всё пошло. Ординатура заняла два года, потом меня оставили в Боткинской в первом хирургическом. Я начал с гнойной хирургии. Перешёл в общую через три года. Через шесть лет я делал уже резекции желудка, гастроэктомии, колэктомии. К двадцати девяти годам у меня была первая категория. К тридцати четырём дошёл до высшей. Кандидатскую защитил в тридцать шесть, по теме «Хирургическое лечение рака желудка на ранних стадиях». Тема меня выбрала сама. Я не знал тогда, что это не случайно. Я не знал тогда, что это меня судьба готовила.

Маша закончила биофак. Год работала в институте. Скучала. Сменила направление, пошла на курсы косметологии. Открыла свой кабинет в Хамовниках. Мы сняли ей помещение, отделали, оборудование купили в кредит. Через два года кредит закрыли. Маша работала по тридцать клиентов в неделю. Маша зарабатывала больше меня.

Я не возражал. Я гордился.

Маша была хороший косметолог. К ней ходили жёны бизнесменов с Рублёвки, ходили актрисы, ходили жёны судей. У Маши была золотая клиентура. Её рекомендовали друг другу. У неё запись была на три месяца вперёд.

Я ей говорил.

— Машка. Ты у меня звезда.

— Это моя работа.

— Я этим горжусь.

— Ты глупый.

— Я тебя люблю.

И целовал в висок.

Мы тогда были счастливы. Мы тогда жили в съёмной двушке в Кунцево, потом купили свою на Ленинском проспекте, в две тысячи тринадцатом году. Сорокаметровая, на восьмом этаже, окна на восток. Маша эту квартиру обустраивала год. Мебель из «Икеи», шторы свои сшила. Я приходил с работы, она мне варила суп. Мы ужинали вместе. Мы смотрели сериалы. Мы спали обнявшись.

* * *

Что-то в нашем браке начало меняться примерно в две тысячи пятнадцатом. Нам было по тридцать пять.

Мы пробовали завести ребёнка с самого начала. Не получалось. Маша обследовалась, у неё всё было в порядке. Я обследовался, у меня всё было в порядке. Врачи говорили: «Психологическое». Идите к психологу. Маша пошла к психологу. Я пошёл к психологу. Психолог сказал: «У вас тревожность, расслабьтесь». Мы пытались расслабиться.

В тридцать восемь Маша сказала.

— Артур. Я не хочу ЭКО.

— Почему?

— Потому что я устала. Десять лет пытаемся. Я уже сама не понимаю, чего я хочу.

— Хорошо. Не делаем.

— Ты не злишься?

— Я устал тоже.

Это был первый разговор, после которого мы перестали говорить про детей. И это был разговор, после которого Маша начала отдаляться.

Она стала чаще задерживаться в своём кабинете. Маша стала записываться на тренировки в фитнес-клуб, который открылся у нас рядом с домом. Тренировки три раза в неделю, потом четыре, потом пять. Маша похудела. Маша покрасилась в блондинку. Маша поменяла гардероб. Маша к тридцати девяти выглядела на двадцать восемь. Я смотрел на свою жену и не узнавал её. Спрашивал.

— Маш. Ты что, влюбилась?

— Не говори глупостей.

— Я серьёзно.

— Артур, мне сорок скоро. Я хочу выглядеть хорошо. Это что, преступление?

— Нет.

— Ну вот.

Я больше не спрашивал. Я был в Боткинской с восьми до восьми. Я делал по две операции в день. Я приходил домой выжатый. Я ужинал, я смотрел телевизор час, я спал. Маша приходила позже. Маша иногда вообще не приходила. Оставалась в кабинете, говорила, что был сложный клиент, заночует там, на кушетке, чтобы не ехать через всю Москву.

Я верил.

Один раз, осенью двадцатого, я её спросил.

— Машка.

— Что?

— Ты какая-то другая стала.

— В каком смысле.

— В смысле — ты другая. Я тебя не узнаю иногда.

— Артур, мне сорок. Кризис среднего возраста, говорят. Я просто не хочу превратиться в тётку. Я хочу выглядеть. Хочу жить.

— А я что, мешаю тебе жить?

Долгое молчание.

— Нет. Ты не мешаешь.

— Точно?

— Точно.

Она подошла, поцеловала меня в висок. Так же, как я её десять лет в висок целовал. Села на колени. Положила голову мне на плечо.

— Артур. Я тебя люблю. Я просто устала. Дай мне время.

— Дам.

— Спасибо.

Я ей дал время.

Я ей дал ещё полгода.

Через шесть месяцев у Маши нашли рак желудка.

Я тогда забыл про этот разговор. Я тогда подумал так: вот что у неё было. Вот почему она была не такая. Болезнь начиналась. Болезнь её исподтишка съедала. Болезнью объяснялось всё.

Я тогда не знал.

Я узнал потом.

* * *

Я верил.

Я жил с этой верой до декабря две тысячи двадцать первого года.

* * *

В мае двадцатого Маша пожаловалась на боли в животе. Сказала, что желудок. Я её отправил к гастроэнтерологу. Гастроэнтеролог сделал гастроскопию.

Гастроскопия показала опухоль.

Биопсия показала рак желудка, аденокарциному, четвёртая стадия. С метастазами в лимфоузлы и в печень. Прогностический индекс крайне неблагоприятный.

Когда мне позвонил гастроэнтеролог, я сидел в своём кабинете в Боткинской. Я знал этого гастроэнтеролога двадцать лет. Я ему сам направил Машу. И вот он мне звонит, и у него в голосе… я этот голос знаю. Я сам так звоню родственникам пациентов, у которых биопсия плохая.

— Артур. Я по Маше.

— Да.

— Артур, плохие новости.

— Какие.

— Аденокарцинома, желудок, четвёртая. Метастазы в печень и лимфоузлы. Я уже отправил на гистологию подтвердить.

— Подтвердят, я уже всё знаю.

— Артур.

— Я знаю. Спасибо, Володя. Маше не говори. Я ей сам.

Я положил трубку. Я сидел в кабинете долго. Никого не пускал. Татьяна заходила, говорила, что пациенты ждут. Я ей сказал, чтобы отменила всё, у меня личное.

Татьяна отменила. И принесла мне чай.

Татьяна моя медсестра уже двенадцатый год.

* * *

Маше я сказал в тот же вечер, дома. Маша слушала молча. Маша не плакала. Маша задала один вопрос.

— Артур. Сколько у меня?

— Маш. Это лотерея. Может быть полгода. Может быть пять лет. У меня были пациентки, которые с таким же диагнозом жили десять. Зависит от того, как ты ответишь на химию.

— А процентов сколько?

— Пятилетняя выживаемость? Я тебе скажу честно?

— Скажи.

— Двадцать.

— Двадцать?

— Двадцать.

(Я ей соврал. Двадцать процентов — это для второй стадии. Для четвёртой — четыре. Я ей соврал, потому что я не мог иначе. Я ей соврал, потому что я был её муж, а не её врач. Я ей соврал, потому что любой врач так бы соврал любимой жене. И я не жалею об этой лжи.)

— Артур.

— Что, Маш.

— Я буду бороться.

— Будешь.

— Со мной?

— Со мной.

И мы начали бороться.

* * *

Одиннадцать месяцев. Полихимиотерапия — четыре курса, по шесть циклов. Гастрэктомия. Провёл коллега, я сам её резать не мог, не имел права. Лучевая. Реабилитация. Снова химия. Гормональная поддержка. Иммунотерапия экспериментальная за свои.

Я работал параллельно. Я не мог уйти на больничный, я тогда зарабатывал её лечение. Дорогие препараты. Зарубежные клиники. Перелёты в Берлин, в Хайдельберг, на консультации. Маша худела. Маша теряла волосы. Маша теряла себя. Я не мог быть с ней целый день. Я был с ней с восьми вечера до семи утра.

С восьми вечера до семи утра я был её мужем.

С семи утра до восьми вечера я был хирургом, который оперирует чужих женщин с тем же диагнозом и который доказывает себе, что он может, что у него руки, что Маша вытянет, потому что я лучший в России по ранним стадиям рака желудка.

Только у Маши была не ранняя.

У Маши была четвёртая.

В декабре две тысячи двадцать первого Маша лежала в больнице Шарите в Берлине. Последняя надежда. Экспериментальный протокол по таргетной терапии. Маше не помогло. Маша угасла за неделю. Шестого декабря в семь утра она остановилась.

Я держал её за руку. Маша последние два часа уже не открывала глаза. Я ей сказал последнее, что мог сказать.

— Маш. Я тебя люблю. Я тебя всю жизнь любил. Иди.

И она пошла.

И я остался один.

* * *

— КОНЕЦ ГЛАВЫ 2 —

* * *

— КОНЕЦ ГЛАВЫ 2 —