ГЛАВА 3. АНКЕТА

* * *

— Паша, сядь.

Кротов стоял посреди моего кабинета, в хирургическом костюме, с руками, которые пять минут назад держали скальпель, и смотрел на меня так, будто я попросил его прыгнуть с крыши.

— Сесть?

— Сядь, Паша.

Он сел. Нервно, на край стула, готовый вскочить. Тридцать лет, крепкий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Руки рабочие, мозолистые, с коротко стриженными ногтями. Руки хирурга. Настоящего хирурга, который оперирует каждый день, а бумажка у него из Челябинска.

За стеной, в коридоре, ждала Корнеева. Я попросил её подождать десять минут. Она кивнула и села на стул у двери с таким видом, будто могла ждать и час, и сутки, и вечность, если понадобится.

— Паша. Корнеева проверила твой сертификат.

Он не дёрнулся. Не моргнул. Только пальцы правой руки сжали колено.

— И?

— Номер не проходит по реестру.

Пауза. Моцарт играл что-то из «Волшебной флейты», увертюру, бодрое и торжественное. Совершенно не к месту.

— Эдуард Маркович...

— Подожди. Дай я закончу. Номер не проходит. Корнеева это нашла. Через неделю приедет Карпенко из Росздравнадзора. Если она найдёт то же самое, это уголовка. Для тебя и для меня.

Кротов встал. Сел обратно. Потёр затылок.

— Я хороший хирург.

— Я знаю.

— Ни одной жалобы за два года!

— Я знаю, Паша.

— Тогда какого... какого хера?!

Я выдавил антисептик и растёр ладони. Одиннадцатый раз за утро.

— Хера такого, что закон не спрашивает, хороший ты хирург или плохой. Закон спрашивает, есть сертификат или нет. У тебя нет.

— Есть!

— Паша. Есть бумажка из Челябинска, за которую ты заплатил сорок тысяч. Сертификата нет.

Он замолчал. Потёр затылок снова. Привычка. Когда Кротов нервничал, он тёр затылок, как будто пытался стереть проблему из головы.

— И что теперь?

— Теперь ты не оперируешь.

— ЧТО?!

— Не оперируешь. С сегодняшнего дня. Терапия, пожалуйста. Диплом терапевта у тебя настоящий, пломбы, каналы, ортопантомограммы. Но скальпель, Паша, ты не берёшь. Пока не получишь нормальный сертификат.

Он вскочил. Стул отъехал назад и ткнулся в стену.

— Эдуард Маркович! Вы знали!! С первого дня!! Вы взяли меня, ЗНАЯ, что сертификат левый!! И два года молчали!! А теперь баба пришла и вы...

— Паша.

— ДВА ГОДА! Я оперировал! Каждый день! Ни одного осложнения! Ни одного!! Вы сами мне говорили: «Паша, у тебя руки от Бога!» А теперь «не оперируешь»?!

— Паша. Сядь.

— Да пошёл ты... — он осёкся. Посмотрел на меня. — Простите. Но это...

— Это правильное решение, Паша. Единственное. Карпенко приедет через неделю. Если она найдёт хирурга без сертификата, клинику закроют. Не тебя уволят, не мне штраф выпишут, ЗАКРОЮТ. Восемь кресел. Двадцать человек без работы. Триста пациентов без врача. Ты этого хочешь?

Он молчал. Стоял, сжав кулаки, и молчал. Потом медленно разжал пальцы. Сел.

— Нет.

— Тогда слушай. Ты переходишь на терапию. Временно. Зарплата та же. Я оплачу тебе обучение, ординатуру по хирургической стоматологии, два года, очно-заочно, УГМУ. Сертификат получишь настоящий, с номером, который проходит по реестру. И вернёшься в операционную. Через два года. Легально.

— Два года...

— Два года, Паша. Или уголовное дело. Выбирай.

Он потёр затылок. Долго. Я ждал. Моцарт доиграл увертюру и перешёл на арию Папагено, весёленькую и дурацкую.

— Ординатура за ваш счёт?

— За мой.

— И зарплата та же?

— Та же.

— А пациентов моих... хирургических... кто возьмёт?

— Я возьму. И Самойлов. Справимся.

Кротов встал. На этот раз спокойно, без рывка. Поправил хирургический костюм. Опустил взгляд на свои руки. Те самые, от Бога. Которые два года оперировали без единого осложнения. И которые теперь будут ставить пломбы.

— Ладно. Ладно, Эдуард Маркович. Два года. Но если через два года вы мне скажете «подожди ещё»...

— Не скажу.

— Обещаете?

— Паша, я хирург. Хирурги не обещают. Хирурги делают.

Он кивнул и пошёл к двери. Остановился.

— А эта... Корнеева... она и дальше будет всё проверять?

— Она заместитель по качеству, Паша. Она будет проверять всё, всегда, каждый день.

— Жёсткая баба.

— Профессиональная. Иди работай. С сегодняшнего дня, кабинет номер пять, терапия. Тамара переведёт записи.

Он вышел. Я откинулся в кресле и выдавил антисептик. Двенадцатый раз.

Дверь открылась. Корнеева. Она вошла, закрыла за собой и села на стул, с которого только что встал Кротов.

— Разговор состоялся?

— Состоялся.

— Отстранён?

— Переведён на терапию. С сегодняшнего дня. Ординатура за мой счёт. Через два года вернётся с настоящим сертификатом.

Она постучала ручкой по блокноту. Та-та, та-та-та.

— Это правильное решение.

— Я знаю.

— И дорогое.

— Я знаю это тоже.

— Ординатура, два года, УГМУ. Это порядка четырёхсот тысяч. Плюс зарплата, которую вы ему сохранили. Плюс потеря хирурга на два года. Плюс замена имплантов...

— Елизавета Павловна. Я умею считать. Я даже знаю, сколько это стоит в рублях. Хотите услышать цифру?

— Нет. Хочу услышать, что вы понимаете, зачем это нужно.

Я посмотрел на неё. Серые глаза, каре, белый халат. Ручка замерла. Она ждала ответа. Не формального, не для протокола. Настоящего.

— Потому что Паша хороший хирург, который заслуживает нормального сертификата. И потому что мне надоело. Импланты, бумажки из Челябинска, китайские коробки. Надоело, Елизавета Павловна. Хочу нормальную клинику.

— Давно?

— Что давно?

— Давно надоело?

Я усмехнулся.

— С тех пор, как вы достали лупу на складе. До этого я прекрасно с этим жил.

Она встала.

— Документацию по переводу Кротова я подготовлю сегодня. Приказ на ваше имя, уведомление Кротову, изменение в расписании. Борису Львовичу нужно будет перенести записи из третьего кабинета в пятый.

— Борис Львович будет в восторге.

— Борис Львович будет паниковать. Но перенесёт.

Она пошла к двери. Остановилась.

— Эдуард Маркович. Ваше решение по Кротову. Ординатура, зарплата. Это... порядочно.

— Не преувеличивайте. Это выгодно. Через два года у меня будет лицензированный хирург, который мне обязан.

— Можно и так.

Она вышла. Я остался один с Моцартом и антисептиком. Папагено пел что-то жизнерадостное про птичек. Мне было не до птичек.

* * *

— ЭДУАРД МАРКОВИЧ!!

Борис Львович влетел через пятнадцать минут. Бабочка торчала вертикально, что означало максимальный уровень тревоги.

— Борис Львович, я знаю. Кротов переведён.

— ПЕРЕВЕДЁН?! КУДА?! ЗАЧЕМ?! У НЕГО ЗАВТРА ТРИ ОПЕРАЦИИ!!

— Операции беру я. И Самойлов. Перенесите записи.

— НО...

— Борис Львович. Чай.

— ЧАЙ?!

— Да. Заварите себе чай. Сядьте за стойку. Выпейте. И перенесите записи. В этой последовательности.

Он открыл рот. Закрыл. Поправил бабочку. Открыл рот снова.

— А Кротов...

— Кротов на терапии. Временно. Два года.

— ДВА ГОДА?!

— Борис Львович. Чай.

— Иду. ИДУ! Но я ВОЛНУЮСЬ!

— Я в курсе.

Он ушёл. Я закрыл дверь, вернулся за стол, и тут мне пришло в голову то, что должно было прийти ещё вчера. Анкета. Корнеева. Графа «дети».

Я открыл базу сотрудников. Корнеева Елизавета Павловна. Прокрутил вниз. Семейное положение: не замужем. Дети: Даниил Корнеев, 2019 год рождения.

2019-й. Ему семь. Значит, родился в 2019-м. Зачат, соответственно, в 2018-м. Плюс-минус.

Мастер-класс был в начале 2018-го. Январь, февраль, март. Три месяца.

Я снял очки. Положил на стол. Надел. Снял.

Если Лиза забеременела в марте 2018-го и родила в декабре 2018-го или январе 2019-го...

Я полез в анкету. Дата рождения ребёнка: 14 января 2019 года.

Январь. Девять месяцев назад — апрель 2018-го. Мы расстались в конце марта.

Апрель.

Значит, или за последние дни, пока мы ещё были вместе, или...

Или она уже была беременна, когда я исчез.

Я встал. Сел. Встал. Подошёл к окну. Парковка. Три машины. Снег на бордюрах. Екатеринбург, апрель, снег ещё не растаял, и не растает до мая.

Сын. У меня сын. Возможно. Вероятно. Если считать по месяцам, по датам, по математике, которую мне вдолбил отец-оптик ещё в школе, то... да.

Даниил. Семь лет.

Я не знал о нём. Потому что не позвонил. Потому что бабушка Зинаида Петровна подала новый иск, и мне нужно было исчезнуть, стать невидимым, стать другим человеком с другой фамилией. Резанов превратился в Резникова, и Лиза осталась с Резановым, который больше не существовал.

Я набрал номер отца. Руки работали сами, пальцы нашли кнопку быстрого набора, и гудки пошли, и я стоял у окна и смотрел на снег.

— Эдик?

— Пап.

— Три раза за два дня. Ты или женишься, или умираешь. Что из двух?

— Пап, послушай.

— Слушаю.

— Помнишь Лизу?

— Которая интерн? С мастер-класса? Которой ты не позвонил, потому что ты идиот?

— Да, пап. Которой я не позвонил.

— Помню. И что?

— Она работает у меня. В клинике. Заместитель по качеству.

Молчание. Я слышал, как отец дышит. Ровно, спокойно. Марк Самуилович Резников умел молчать так, что молчание давило сильнее любых слов.

— Интересно, — пауза. — И?

— И у неё сын. Даниил. Семь лет. Родился четырнадцатого января 2019-го.

Снова молчание. Долгое. Потом:

— Четырнадцатого января?

— Да.

— Ты с ней расстался в марте восемнадцатого?

— В конце марта.

— Эдик. Я оптик. Я всю жизнь работал с числами. Мне не нужен калькулятор, чтобы от января отнять девять месяцев. Получается апрель. Ты ушёл в конце марта. Она забеременела в конце марта или в начале апреля.

— Я знаю, пап.

— ТЫ ЗНАЕШЬ?! И ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! СТОИШЬ?! СИДИШЬ?! МОЕШЬ РУКИ?!

— Пап...

— НЕТ! НЕТ, ЭДИК! ПОСЛУШАЙ МЕНЯ!! Тебе сорок один год! Ты умный! Ты хирург! У тебя руки как у Бога! Но мозги как у курицы!! ВОСЕМЬ ЛЕТ!! У тебя сын ВОСЕМЬ ЛЕТ, а ты узнаёшь ОБ ЭТОМ ИЗ АНКЕТЫ?!

— Пап, я не уверен, что он мой.

— А ЧЕЙ?! Кого она видела в марте восемнадцатого?! ТЕБЯ! Ты там был!! С руками!! С юмором!! С этим своим «вы не на рыбалке»!! И она забеременела!! ОТ ТЕБЯ, Эдик, не от Моцарта!!

Я стоял у окна, и мне хотелось одновременно засмеяться и провалиться под паркет. Отец был прав. Отец всегда был прав, когда орал. Когда не орал, мог ошибаться. Но когда орал, точность была стопроцентная.

— Пап. Я не знаю, как...

— Как?! КАК?! Подойди к ней! Открой рот! Скажи: «Лиза, у меня вопрос!» И СПРОСИ!! Ты хирург! Ты каждый день открываешь людям рот!! Открой СВОЙ!!

— Пап, она не знает, что я Резанов. Она думает, я Резников. Другой человек.

Молчание. Тяжёлое.

— Эдик. Ты сменил фамилию, чтобы спрятаться от бабушки с коронкой. Я это понял. Я это принял. Но ты спрятался не только от бабушки. Ты спрятался от Лизы. От сына. От жизни, Эдик.

— Я построил клинику.

— Клинику, в которой левые импланты и хирург без лицензии. Ты построил ПРОБЛЕМУ, Эдик, не клинику. И теперь в этой проблеме работает мать твоего ребёнка. И проверяет ТВОИ левые импланты. Это не жизнь, это анекдот. Плохой анекдот.

Я молчал. Он молчал. Моцарт молчал, потому что плейлист кончился, и колонка стояла немая.

— Пап, что мне делать?

— Шаг первый: узнай точно. Может, сын не твой. Маловероятно, но может. Шаг второй: если твой, СКАЖИ ей. Не через месяц. Не через год. СКАЖИ. Шаг третий...

— Да?

— ПРИВЕЗИ мне внука. Я дедушка. Мне семьдесят два. Я хочу увидеть внука ДО ТОГО, как стану слепым. Я оптик, Эдик, но глаза не вечные!

— Хорошо, пап.

— Не «хорошо», а «да, пап, привезу». Чувствуешь разницу?

— Да, пап, привезу.

— Вот. И ещё, Эдик.

— Да?

— Женись на ней. У неё два диплома. Она умнее тебя. Тебе это нужно.

Он положил трубку. Первым, как всегда.

* * *

Я сидел за столом и смотрел на экран. Анкета Корнеевой. Графа «дети». Даниил Корнеев. 14 января 2019 года.

Мой сын. Которого я никогда не видел. Которому семь лет. Который, по словам анкеты, ходит во второй класс и занимается конструированием.

Конструированием. Семилетний ребёнок, который конструирует. У которого, вероятно, длинные пальцы и тонкие руки. Если генетика хоть что-то значит.

Или нет. Может, он в мать. Светлые волосы, серое спокойствие во взгляде, круглое лицо. Может, он ничем на меня не похож и я напрасно считаю месяцы.

Стук в дверь. Борис Львович.

— Эдуард Маркович. Записи перенесены. Кротов в пятом кабинете. Самойлов берёт его завтрашних, двух из трёх. Третьего возьмёте вы, синус-лифтинг, верхний правый.

— Хорошо, Борис Львович.

— И ещё. Пациент Сергей Иваныч звонил. Говорит, имплант прижился, ничего не болит, хочет привести жену. У жены, говорит, три зуба шатаются и характер скверный. Говорит, вы единственный, кто справится и с зубами, и с характером.

Я выдавил антисептик. Сергей Иваныч. С китайским имплантом, который я ему поставил вчера. Который прижился. Который нужно будет заменить на оригинальный. Бесплатно. За мой счёт. Вместе с сорока тремя другими.

— Запишите жену на консультацию. И, Борис Львович...

— Да?

— Корнеева... Елизавета Павловна... у неё есть ребёнок?

Борис Львович моргнул.

— Ребёнок?

— Сын. Даниил. Она упоминала?

— А! Да! Упоминала! Мальчик, семь лет, ходит во второй класс! Вежливый, говорит, как взрослый! Она фотографию показывала! Серьёзный такой мальчик, тёмненький, с длинными пальчиками! Похож на...

Борис Львович замолчал. Посмотрел на меня. На мои руки на столе. Длинные пальцы. Тёмные волосы. Тонкий нос. Потом снова на меня.

— Эдуард Маркович...

— Спасибо, Борис Львович. Можете идти.

— Но...

— Идите, Борис Львович. И пожалуйста, ни слова.

— Я... я нем! Как рыба! Как СТЕРИЛИЗОВАННАЯ рыба!

— Стерильная.

— Что?

— Стерильная рыба, Борис Львович. Не стерилизованная. Стерилизованная это другое.

— А разница?

— Как между имплантацией и импровизацией. Идите.

Он вышел. Я закрыл анкету. Открыл. Закрыл. Встал и подошёл к зеркалу над раковиной. Длинное лицо. Тонкий нос. Тёмные волосы с проседью. Тёмный взгляд. Длинные пальцы, которыми я сейчас держался за край раковины.

Тёмненький мальчик с длинными пальчиками.

Мой.

Я открыл кран. Вода текла, и я держал руки под струёй, долго, пока кожа не стала красной. Потом закрыл, вытер, выдавил антисептик, растёр. Зачем-то посчитал. Пятнадцатый за сегодня.

Из коридора донёсся голос Бориса Львовича:

— Елизавета Павловна! Чай? Мятный? Чёрный? ЗЕЛЁНЫЙ?! У нас есть зелёный! Кажется! Я ПРОВЕРЮ!!

И её голос, ровный, спокойный:

— Чёрный, Борис Львович. Спасибо.

Чёрный. Не мятный. У нас даже чай разный.

Я сел за стол. Взял телефон. Открыл контакты. «Пап.» Не набрал. Положил.

Что делать? Отец велел: узнай, скажи, привези. Три шага. Для оптика, который всю жизнь работал с числами и линзами, всё просто. Посчитал, увидел, сделал.

Для хирурга, который восемь лет назад сбежал от беременной женщины, сменил фамилию и открыл клинику с левыми имплантами, ничего не просто.

Но Кротова я отстранил за десять минут. Импланты заменю за неделю. Может, и с Лизой... Может, тоже...

Нет. Не «может». Не «тоже». Не «как-нибудь». Конкретно. Чётко. По пунктам.

Пункт первый: Карпенко. Неделя. Проверка. Клиника должна быть чистой.

Пункт второй: импланты. Все сорок четыре. Убрать, заменить, оригинальные.

Пункт третий: Лиза. Сказать правду. Всю. Резанов, зона, бабушка, фамилия. И спросить про Даниила.

Пункт четвёртый: отец. Привезти внука. Если внук мой. Когда внук мой. Потому что он мой.

Тёмненький мальчик с длинными пальчиками. Конструктор. Второй класс. Вежливый, как взрослый.

Я надел очки и открыл расписание. Завтра: три пациента утром, синус-лифтинг Кротова днём, две консультации вечером. Нормальный рабочий день. Нормальный хирург. Нормальная клиника.

В которой всё ненормально. Но станет. Потому что в дверях стоит женщина с лупой, с блокнотом и с сыном, у которого мои руки.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кротова: «Эдуард Маркович, я в пятом. Первый пациент на терапии. Странно без скальпеля. Как без руки. Но ладно. Спасибо.»

Я написал в ответ: «Привыкнешь. Два года пролетят. И Паша — руки никуда не денутся. Руки у тебя от Бога. Бумажку получишь от УГМУ.»

Он прислал смайлик. Один. Без текста. Кротов и со смайликами был лаконичен.

Дверь. Без стука. Корнеева.

— Эдуард Маркович. Поставщик китайских имплантов. Компания «МедТрейд Урал». Я нашла их реквизиты в вашей бухгалтерии. Договор на возврат нужно составить сегодня, потому что они работают по предоплате и деньги за последнюю партию ещё не списаны. Если мы оформим возврат до пятницы, вернём двести сорок тысяч.

Двести сорок тысяч. Из шестисот, которые я потеряю на замене имплантов. Не всё, но хоть что-то.

— Составляйте.

— Мне нужна ваша печать и подпись.

— Возьмите печать у Бориса Львовича. Подпись моя, приносите, подпишу.

Она кивнула и повернулась к двери.

— Елизавета Павловна.

Остановилась. Полуоборот. Каре качнулось.

— У вас сын во втором классе?

Пауза. Короткая, на один удар.

— Да. Даниил. Семь лет. А почему вы спрашиваете?

— Борис Львович упомянул. Говорит, вежливый.

— Вежливый. И любопытный. Собирает модели из конструктора. Стоматологические, между прочим.

— Стоматологические?

— Верхняя челюсть. Двести тридцать деталей. Пинцетом.

— Пинцетом? В семь лет?

— В семь лет. Говорит, руками неточно.

Я снял очки. Протёр. Не надел.

— Интересный ребёнок.

— Да, — она помедлила. — Интересный. Весь в...

Пауза. Она не закончила. Повернулась и вышла.

«Весь в...» В кого? В неё? Или в отца, которого она не назвала? В лектора с мастер-класса, который исчез восемь лет назад и не позвонил?

Я сидел, без очков, с антисептиком в руках, и смотрел на закрытую дверь. За ней, в коридоре, стучали каблуки Корнеевой, удалялись, затихали.

Телефон на столе. Набрал.

— Пап.

— Эдик. Четвёртый раз за два дня. Ты точно не умираешь?

— Пап. Мальчик собирает модель челюсти. Пинцетом. В семь лет. И руками, говорит, неточно.

Молчание. Короткое. Потом голос отца, тихий, без крика, без нажима:

— Эдик. Это наш. ПРИВЕЗИ.

* * *