ГЛАВА 1. ТРЕЩИНА
* * *
Лёня привёл её в девять ноль три. Я знаю, потому что смотрел на отцовские «Командирские» и думал: опоздает, уволю до того, как сядет. Не опоздала.
— Роман Ильич, вот. Кайгородова. Аудитор.
Лёня стоял в дверях моего кабинета, переминался, как перед дракой, и улыбался так, будто продаёт мне краденый телевизор. Я знал эту улыбку. Лёня улыбается, когда боится.
Она вошла за ним. Серый взгляд через тонкие очки, хвост, белая блузка, серые брюки, туфли без каблука. Папка в руке, ручка в другой. Ни косметики, ни серёжек, ни кольца. Чистая, как чертёж.
Я встал из-за стола, но руки не протянул. Она тоже не протянула.
— Садитесь, Кайгородова.
Она села. Положила папку на колени, ручку на папку. Спина прямая. Не сутулится, не ёрзает. Смотрит прямо, через очки, серыми глазами, в которых я не нашёл ни страха, ни желания понравиться.
Тихая. Тощая. Серая. Десять минут, и уйдёт.
— Леонид Семёнович показал кабинет?
— Да. Третий этаж, крайний правый. Доступ к серверу?
— Лёня даст.
— Бумажный архив? КС-два, КС-три, акты скрытых работ?
— Лёня покажет.
Она кивнула, встала и пошла к двери. Ни «спасибо», ни «приятно познакомиться», ни «рада работать». Развернулась и пошла. Я посмотрел ей в спину. Тонкая. Хвост качается. Туфли без каблука стучат по бетонному полу.
— Кайгородова.
Она обернулась.
— Сколько вам нужно времени?
— На весь сводный?
— На весь.
— Неделю. Если архив в порядке. Если бардак — две.
— У нас не бардак.
Она чуть наклонила голову и прищурилась. Очки съехали на кончик носа.
— Посмотрим.
И вышла. Лёня остался в дверях, мял пальцы.
— Лёня. Заходи. Закрой дверь.
Он зашёл, закрыл, сел на стул напротив. Стул скрипнул.
— Роман Ильич, я же говорил. Дотошная.
— Ты мне не про дотошную рассказывай. Ты мне скажи, какие документы она увидит первыми.
— Ну... сводный расчёт, потом пообъектные...
— Лёня. Субподряд с «БакинСтрой». Договор, акты, КС-два. Цифры сходятся?
Лёня заёрзал. Стул заскрипел снова.
— В первом приближении сходятся. Но если она начнёт перебивать объёмы по факту...
— Начнёт.
— ...тогда, ёпта, вылезет расхождение. По четвёртой секции точно. Там мы накинули двенадцать процентов вместо восьми, потому что Гришин в октябре попросил больше.
Я провёл ладонью по столу. Доски грубые, занозистые, я сколотил этот стол сам, из остатков опалубки, когда переехал в этот офис. Все предлагали купить нормальный. Я отказался. Стол должен быть таким, чтобы по нему можно было бить кулаком без жалости.
— Значит, прячем?
— А что ещё делать, Роман Ильич? Перебьём акты, поменяем объёмы в КС-два...
— Лёня. Она три конторы вывернула наизнанку. Ты думаешь, перебитые акты она не заметит?
— Ну...
— Не «ну». Не трогай ничего. Пусть работает. Если найдёт — разберёмся. Если не найдёт — тем лучше.
— А если найдёт?
Я промолчал. Лёня тоже замолк, покрутил в пальцах зажигалку и вышел, тихо притворив дверь.
Я остался один. Через окно виднелась стройка: кран, леса, четвёртая секция. Арматура из Рязани придёт завтра, Мурзин молчит, Гришин ждёт встречу на следующей неделе. А между мной и всем этим теперь сидит тощая баба в очках, которая умеет считать лучше моего бухгалтера.
Первый день прошёл тихо. Она закрылась в своём кабинете и не выходила до семи вечера. Лёня заглядывал дважды, оба раза возвращался бледный.
— Роман Ильич, она документы жрёт. Натурально жрёт. Берёт папку, открывает, листает, и через десять минут — следующую. У неё стопка уже вот такая.
Он показал руками полметра. Я кивнул и поехал на стройку.
Второй день я провёл на площадке. Арматура из Рязани пришла, разгружали, проверяли сертификаты. Партия нормальная, А-пятьсот, как и обещали. Шесть лямов сверху, зато стройка ожила. Бетономешалки завертелись, бригада Толяна вышла на вязку каркаса, я лично проверил узлы на нижнем ряду. Руки привычно легли на прутья, и арматура отозвалась холодом через перчатки. Мне сорок один год, у меня строительная компания на двести человек, а я стою на коленях в котловане и щупаю вязку, потому что если узел слабый — дом упадёт. И мне плевать, как это выглядит.
Вечером позвонил Лёня.
— Роман Ильич, она просила журнал бетонных работ по четвёртой секции. И журнал входного контроля арматуры. И протоколы испытания образцов.
— Дай.
— Всё дать?!
— Всё. Если начнём прятать, она поймёт. Тогда будет не аудит, а допрос. Дай всё.
— Ёпта, Роман Ильич...
— Лёня. Дай. Всё.
Третий день. Девять пятнадцать. Я сидел за столом, подписывал накладные. Стук в дверь. Короткий, деловой, без пауз.
— Войдите.
Она вошла. Села напротив. Раскрыла папку. Положила на мой стол три листа. Я увидел цифры, таблицы, красные пометки карандашом. Карандашом, не ручкой. Она подчёркивала карандашом, чтобы можно было стереть, если ошибётся. Не ошиблась.
— Роман Ильич. У вас в сводном сметном расчёте по комплексу «Волга» расхождение. Двенадцать миллионов четыреста тысяч.
Я не двигался. Лицо держал ровно. Пальцы на столе расслабил, потому что если сжать, она заметит.
— Откуда?
— Субподрядный договор с «БакинСтрой». Стоимость работ по КС-два не совпадает с объёмами по КС-три. Разница системная, не арифметическая ошибка.
Она разложила листы веером. Первый лист, сводный. Второй, пообъектный по четвёртой секции. Третий, сравнительная таблица: акт «БакинСтроя» слева, реальные объёмы справа, разница в красном столбце. Двенадцать миллионов четыреста двадцать три тысячи семьсот рублей.
Три дня. Она нашла за три дня то, что три предыдущих аудитора не нашли за три года.
— Считать умеете.
Не вопрос. Констатация. Она кивнула.
— Считать — единственное, что умею.
Я откинулся на стуле. Потёр шрам. Привычка. Когда думаю, тру. Когда злюсь, тру. Когда не знаю, что делать, тоже тру. Фельдшер в зоне зашил криво, и шрам чуть стягивает кожу у рта, так что лицо всегда немного кривое. Люди думают, что я усмехаюсь. Я не усмехаюсь.
— Ещё что-нибудь нашли?
— Пока нет. Но я не закончила.
— Когда закончите?
— Четыре дня. Если дадите доступ к банковским выпискам «БакинСтроя».
Банковские выписки. Если она увидит выписки, она увидит, куда уходят деньги. Не к Гришину напрямую — через три транзита, через ИП жены Гришина, через фиктивную консультационную услугу. Но Кайгородова дотошная. Она размотает.
— Банковские выписки «БакинСтроя» — не мои. Это отдельная компания.
— Леонид Семёнович Бакин — ваш заместитель. «БакинСтрой» — ваш субподрядчик. Вы имеете право запросить.
— Имею. Но не обязан.
Она сняла очки, протёрла стекло краем блузки и надела обратно. Жест спокойный, привычный. Очки вернулись на место, и взгляд за ними стал чуть жёстче.
— Роман Ильич. Двенадцать миллионов — это не ошибка бухгалтера. Это схема. Если я пишу в отчёте «расхождение», заказчик потребует объяснений. Если объяснений нет — потребует проверку. Если проверка найдёт то, что нашла я — будет прокуратура.
Тишина.
Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Ручка в её пальцах не двигалась, кончик упирался в стол. Не стучит. Значит, не нервничает. Значит, уверена.
— Вы мне угрожаете, Кайгородова?
— Я вам считаю, Роман Ильич. Разница есть.
Фраза ударила. Мои же слова, те самые, которые я вчера влепил Мурзину по телефону. «Я тебе объясняю. Разница есть.» Совпадение. Но ощущение было такое, что кто-то прокрутил запись назад и ткнул мне в лицо.
— Ладно. Оставьте бумаги. Я посмотрю.
— Копию я оставлю себе.
Не вопрос. Не просьба. Уведомление. Она уже отправила копию. Я заметил мельком: перед тем как войти, она стояла у принтера. Распечатала два экземпляра. Один мне. Один себе. Или не себе. На почту. На всякий случай.
Я поставил зарубку: умная. Не просто считает, предвидит.
Она встала, забрала свою копию и вышла. Дверь закрыла тихо, без хлопка. Не от вежливости, от привычки. Люди, которые хлопают дверями, хотят, чтобы их услышали. Она не хотела. Ей хватало цифр.
Я подождал тридцать секунд и набрал Лёню.
— Зайди.
Лёня влетел через минуту. Увидел бумаги на столе. Побледнел. Сел, не дожидаясь приглашения.
— Она нашла?
— Она нашла, Лёня. За три дня. Двенадцать миллионов четыреста. Субподряд, КС-два, КС-три. Всё разложила по полочкам, с красным карандашом.
Лёня провёл ладонью по лицу. Веснушки на его щеках потемнели, как всегда, когда ему хреново.
— И что теперь, Роман Ильич?
— Теперь ты мне объяснишь, почему четвёртая секция завышена на двенадцать процентов вместо восьми.
— Так Гришин же в октябре...
— Я ЗНАЮ, что Гришин. Я тебя спрашиваю, почему ты не выровнял цифры по остальным секциям. Почему четвёртая торчит как хер на свадьбе. Почему любой, кто умеет складывать двузначные числа, за три дня видит дыру размером с квартиру в Подмосковье.
Лёня заёрзал.
— Роман Ильич, я думал, аудитор будет как прошлые. Посмотрит общий итог, подпишет, уйдёт...
— Прошлые были мудаки. Эта — не мудак. Эта считает.
Я встал, подошёл к окну. Кран за стеклом поднимал связку арматуры на четвёртый этаж. Стропальщик внизу махал руками, бригадир орал в рацию. Стройка жила. Двести человек работали, получали зарплату, кормили семьи. Потому что я платил Гришину. Потому что Гришин подписывал контракты. Потому что контракты давали объёмы. Цепочка.
И посередине этой цепочки сидит тощая баба в очках с карандашом.
— Лёня. Варианты.
Он собрался, выпрямился. Когда Лёня собирается, он перестаёт мямлить и начинает думать. Потому и жив до сих пор, потому и рядом.
— Первый. Увольняем. Находим повод, расторгаем договор, платим неустойку.
— Она пойдёт в налоговую. С копией.
— Второй. Договариваемся. Предлагаем премию. Типа, нашла расхождение, мы исправим, а в отчёте пишем «замечание устранено».
— Лёня, ты видел её лицо? Она три конторы бросила, потому что не могла молчать. Ты ей предложишь деньги за молчание?
— Ну... Роман Ильич, все берут.
— Не все. Эта не возьмёт.
Лёня замолчал. Я тоже замолчал. За окном лебёдка скрипела, поднимая бадью с бетоном. Толян орал на стропальщика: «Левее, блядь! ЛЕВЕЕ! Ты куда тянешь, в пятую?!»
— Третий вариант, Роман Ильич.
— Какой?
— Рассказываем. Правду. Откаты, схему, Гришина. Объясняем, зачем. Что без этих денег — ни одного контракта, ни одного дома, двести человек на улицу.
— Лёня. Ты предлагаешь рассказать внешнему аудитору про откаты.
— Ну...
— Ты ебанулся?
— Может быть, Роман Ильич. Может быть. Но она уже знает. Не всё, но главное. Мы можем молчать, и тогда она допишет отчёт, отправит заказчику, и через месяц у нас будет прокуратура. Или мы можем поговорить, и тогда... ну, хотя бы будем знать, с кем имеем дело.
Я потёр шрам. Лёня был прав. Не в том, что нужно рассказывать. В том, что нужно понять, с кем имеем дело. Она нашла дыру. Она сделала копию. Она не нервничала, когда показывала цифры. Значит, у неё есть план. И мне нужно узнать этот план раньше, чем она его выполнит.
— Лёня. Узнай про неё всё. Где живёт, с кем живёт, семья, дети, долги, кредиты. Всё.
— Роман Ильич, это же...
— Это не слежка, Лёня. Это информация. Мне нужно понять, чего она хочет. Уволенные аудиторы, которые хлопают дверями и уходят в налоговую — это один тип. А аудиторы, которые молча собирают материал и ждут — это другой. Мне нужно знать, какой она тип.
Лёня кивнул и вышел.
Я сел обратно за стол. Взял её бумаги. Перечитал. Цифры сходились. Каждая строка, каждый столбец, каждая ссылка на договор и акт. Работа ювелирная, точная, без лишнего. Ни одного слова «возможно» или «предположительно». Только факты, номера, даты, суммы.
Считать — единственное, что умею.
Я положил бумаги в ящик и запер. Ключ убрал в карман спецовки.
Потом достал телефон и открыл фотографию, которую Лёня прислал вчера. Лицо. Острое, скуластое. Очки. Хвост. Прищур.
Прищур. Вот оно. Вот что царапнуло вчера ночью на стройке, когда я смотрел на эту фотографию. Прищур. Она прищуривается, когда считает. Сегодня, когда раскладывала бумаги, сняла очки, надела — и прищурилась. И голова чуть набок.
Я видел этот прищур. Не на фотографии. Живьём. Давно. Очень давно.
Стройка. Чертежи на коленке. Хвост. Очки. Тощая.
Волгоград?
Нет. Бред. Мало ли тощих баб в очках. Мало ли прищуров.
Телефон зазвонил. Пашка.
— Роман Ильич, тут Толян спрашивает, кран на пятую переводить или четвёртую дозаливать?
— Четвёртую. До конца. Потом пятую.
— Понял. А ещё, Роман Ильич, тут это... аудиторша, ну, которая новая... она на площадку вышла. В туфлях. Без каски. Я ей дал каску, а она говорит, ей объёмы сверить надо.
Я зажмурился.
— Паш. Проводи её. Не дай упасть. Если полезет на леса, снимай за шиворот.
— А если будет ругаться?
— Будет. Всё равно снимай.
— Понял, Роман Ильич.
Я убрал телефон. Встал. Надел куртку. Поехал на стройку, потому что баба в туфлях на моей площадке без каски — это не аудит, это ЧП.
На площадке нашёл её у четвёртой секции. Стояла по щиколотку в грязи, туфли пропали под слоем глины, блузка в бетонной пыли. Каска Пашкина на голове болталась, съезжала на нос. Она придерживала каску одной рукой, а второй держала планшет и сверяла что-то с опалубкой.
Пашка стоял рядом, жевал шаурму и следил, чтобы не упала.
— Кайгородова! Вы с ума сошли?!
Она обернулась. Грязь чавкнула под ногами.
— Мне нужны реальные объёмы по четвёртой секции, Роман Ильич. В документах одно, на площадке может быть другое. Я должна сверить.
— Вы в туфлях на стройке!
— Я в туфлях, потому что меня никто не предупредил, что мне понадобится выезжать на площадку. В следующий раз возьму сапоги.
— В следующий раз вы предупредите меня, прежде чем лезть в котлован!
Она сдвинула каску выше и прищурилась. Вот он. Прищур. Голова набок. Точно такой же, как... нет, бред. Совпадение.
— Роман Ильич. Я инженер-сметчик. Мне не нужно ваше разрешение, чтобы сверить объёмы.
Бригада Толяна побросала работу и смотрела на нас. Четырнадцать мужиков в касках и спецовках слушали, как тощая баба в испорченных туфлях наезжает на меня. На меня. На Дёмина.
Толян хрюкнул в кулак. Я повернулся к нему.
— Толян. Работай.
Бригада тут же уткнулась в арматуру.
Я повернулся к ней.
— Пойдёмте. Покажу четвёртую секцию. Нормально. С лестницей, с освещением, с каской, которая вам по размеру.
— У вас есть каска моего размера?
— У меня есть каски от пятьдесят шестого до шестьдесят второго. Ваш, судя по виду, пятьдесят четвёртый. Такой нет. Но есть пятьдесят шестой с поджимом.
Она уставилась на меня с выражением, которое я не смог прочитать. То ли удивление, то ли что-то ещё.
— Вы знаете размеры касок.
— Я строитель, Кайгородова. Я знаю размеры всего, что есть на моей стройке. Касок, болтов, арматуры и людей.
Мы пошли по площадке. Я впереди, она за мной. Грязь чавкала, она оступалась, я слышал, как она тихо шипела себе под нос. Ни одного матерного слова. Только шипение. Что-то вроде «ч-ч-чёрт» через зубы.
Показал четвёртую секцию. Опалубка, арматурный каркас, закладные. Она ходила вдоль фундамента с планшетом и считала. Буквально считала: шаги, секции, узлы. Сверяла с проектом, записывала. Я шёл рядом, потому что площадка, высота, арматура торчит, и если она напорется — отвечать мне.
— Сто двадцать восемь погонных метров, — она. — В проекте сто тридцать два. Расхождение четыре метра.
— Где?
— Угловой участок, северо-восток. Вот здесь.
Она ткнула планшетом в угол опалубки. Я посмотрел. Действительно, четыре метра не достроены. Толян оставил на завтра, потому что арматура из Рязани пришла поздно и бригада не успела довязать.
— Завтра доделают. Это текущий процесс, не расхождение.
— Это расхождение между проектом и фактом на момент проверки. Я фиксирую факт, Роман Ильич. Не обещания.
Я стиснул зубы, потому что она была права. Факт, не обещания. Она считает то, что видит. Не то, что ей рассказывают.
Мы вернулись к вагончику. Я нашёл ей каску пятьдесят шестого с поджимом, дал. Она примерила, подтянула ремешок, кивнула.
— Спасибо.
Первое «спасибо» за три дня. Я запомнил.
— Кайгородова. Вопрос.
— Да?
— Зачем вы лично пошли на площадку? Можно было запросить данные у бригадира. Или у прораба. Или у меня.
Она поправила очки.
— Потому что бригадир даст те цифры, которые ему удобно. Прораб — те, которые удобны ему. Вы — те, которые удобны вам. Мне нужны мои.
Пашка за моей спиной подавился шаурмой.
Я посмотрел на неё. Грязная блузка, убитые туфли, каска набок, планшет в руках, прищур через очки. Маленькая, тощая, злая, честная. И ведь она права. Все дают удобные цифры. Я тоже даю удобные цифры. Двенадцать миллионов удобных цифр.
— Пашка.
— Да, Роман Ильич?
— Отвезёшь Кайгородову домой. После работы.
— Понял.
— Кайгородова. Пашка вас отвезёт.
— Не нужно.
— Нужно. Вы в туфлях, которые стали сапогами. В метро вас не пустят.
Она опустила взгляд. Туфли были погребены под коркой серой глины. Она шевельнула пальцами — глина треснула, но не отвалилась.
— Ладно.
Второе «ладно» за три дня.
Вечер. Я остался на стройке. Бригада ушла, Толян сдал ключи, охрана заступила. Я стоял у кромки котлована и курил. Дым уходил в темноту, и прожектор бил по арматуре, торчащей из бетона. Скелет без кожи. Дом, которого ещё нет.
Телефон пиликнул. Лёня.
«Роман Ильич. Пробил. Кайгородова Дина Андреевна. 33 года. Не замужем. Сын, Матвей, 7 лет. Живёт Бирюлёво, однушка, съёмная. Кредитов нет, долгов нет, недвижимости нет. Машины нет. Зарплата в прошлой конторе была 80 тыс. Уволилась сама. В «ДёмСтрой» пришла по вакансии, зарплата ниже рынка. Выбора нет — аренда горит, сын в новой школе. Ещё что-нибудь надо?»
Я прочитал дважды. Сын, семь лет. Не замужем. Одна. Однушка, съёмная. Зарплата ниже рынка. Выбора нет.
Она нашла двенадцать миллионов, которые могут похоронить мою компанию. И ей некуда уйти, если я её уволю. Сын в школе, аренда горит, денег нет.
Идеальная ситуация, если ты хочешь на неё надавить. Я мог бы. Любой бы мог. Пригрозить увольнением, задержкой зарплаты, плохой характеристикой. Любой бы мог.
Я затушил сигарету об ограждение.
Любой бы мог. Но я не любой. Я Демьянов. Я сидел семь лет за то, что давил на людей за чужие деньги. Хватит.
Набрал Лёне ответ: «Хватит. Больше ничего не копай.»
И тут же набрал второе сообщение: «Лёня. Волгоград. Строительный университет. Год выпуска. Проверь. Она не оттуда?»
Ответ пришёл через четыре минуты: «Оттуда. Волгоградский архитектурно-строительный. Диплом с отличием. Выпуск восемь лет назад. Роман Ильич, а зачем вам?»
Восемь лет назад. Волгоград. Строительный.
Я потёр шрам и полез в карман за сигаретами, но пачка оказалась пустая. Смял, бросил в урну. Промахнулся. Не стал поднимать.
Стройка. Волгоград. Ночь. Бытовка. Водка. Тощая студентка на практике, которая рисовала чертежи на коленке и не боялась мата. Кайгородова. Или нет? Восемь лет, а я не помню фамилию. Помню прищур. Помню очки. Помню хвост. Помню, как она прижималась к моей руке и дышала мне в шею, и я ни о чём не думал, вообще ни о чём, впервые в жизни.
Потом Труба позвонил. Утром. «Демьянов, быстро ко мне.» Я уехал. Через неделю сел. Четыре года строгого. Вышел — другой человек, другая фамилия, другой город.
Кайгородова Дина Андреевна. Волгоград. Строительный. Восемь лет назад.
Совпадение?
Сын, семь лет.
Я провёл пальцем по татуировке на левом плече. Шесть цифр. Дата. Та ночь. Набил в зоне, пьяный, по тупости. По тупости ли?
Девять ноль-ноль. Телефон зазвонил. Мать.
— Ромка. Ты ел?
— Ел, мам.
— Врёшь.
— Вру.
— Ромка. Что с голосом?
— Ничего, мам. Устал.
— Врёшь.
— Вру. Мам. Спокойной ночи. Целую.
Я убрал телефон и набрал Лёне последнее сообщение за сегодня.
«Лёня. Кайгородова. Сын. Семь лет. Отец — кто?»
Ответ пришёл через минуту: «В свидетельстве о рождении — прочерк. Отец не указан. Роман Ильич, ВАМ ЗАЧЕМ?!»
Телефон лёг на стол экраном вниз.
* * *
