ПРОЛОГ. ФУНДАМЕНТ

* * *

Прожектор ударил по котловану, и грязь на дне загорелась жёлтым. Две бетономешалки стояли мёртвые, без раствора, без движения, и бригадир Толян курил у вагончика, не глядя мне в лицо.

— Толян. Где арматура?

Он затянулся, выпустил дым в сторону и ковырнул берцем мёрзлую землю.

— Нету, Роман Ильич. Поставщик с утра позвонил. Весь объём ушёл. Кто-то перекупил.

Я знал, кто перекупил. И Толян знал. И бригада из четырнадцати человек, которая сидела в вагончике и жрала лапшу из пластиковых стаканов, тоже знала.

Мурзин.

Стройка стояла третьи сутки. Четвёртая секция жилого комплекса «Волга», фундамент, сроки по госконтракту горят. Каждый день простоя — штрафные, пятьсот тысяч в сутки. Три дня — полтора ляма. За неделю — три с половиной. Если не зальём фундамент до конца месяца, заказчик имеет право разорвать договор. А заказчик — государство. С государством не базарят.

Я достал телефон, набрал Мурзина. Три гудка. Четыре. На пятом он взял.

— Мурзин. Арматура. Моя.

— Роман Ильич!

Голос масляный, довольный. Я слышал, как он жуёт. Этот урод вечно жуёт, когда разговаривает.

— Роман Ильич, рынок есть рынок. Кто первый заявку подал, тот и получил. Я-то откуда знал, что вам именно эта партия нужна?

— Мурзин. Ты знал. Ты позвонил Егорычу в пятницу вечером, предложил на двадцать процентов выше моей цены, и забрал весь объём. Егорыч мне сам рассказал, его от стыда трясло. Так что давай без этой хуйни про рынок.

Пауза. Жевание прекратилось.

— Ну... допустим. И что?

— У тебя сутки. Возвращаешь арматуру Егорычу, Егорыч отгружает мне. По моей цене. Разницу, которую ты переплатил, засунь себе в смету.

— А если нет?

Я провёл пальцем по шраму. От угла рта, через челюсть, до середины шеи. Неровный, рваный, бело-розовый. Арматурой. Девять лет назад, зона, цех металлообработки. Кусок арматуры в руке у отмороженного из соседнего барака. Зашивали в медчасти, пьяный фельдшер, кривой шов. Шрам виден при любом свете, при любой погоде. Я его не прячу. Зачем прятать то, что напоминает: ты живой.

— Если нет, Мурзин, я за ней приеду. Лично. И не на машине.

— Ты мне угрожаешь, Дёмин?

— Я тебе объясняю, Мурзин. Разница есть.

Он бросил трубку. Я убрал телефон и потёр шрам ещё раз, потому что чесался. Всегда чешется, когда я злюсь. Девять лет, а привычка живёт.

Толян стоял рядом, мял окурок.

— Роман Ильич, может, другого поставщика? Есть Семёнов в Туле, у него партия...

— Семёнов в Туле — это доставка два дня, арматура класса А-три вместо А-пятьсот, и цена на сорок процентов выше. Нет.

— Тогда что?

— Тогда стой и жди, Толян. Я разберусь.

Он кивнул и пошёл к вагончику. Я остался у котлована. Ветер гнал по площадке обрывки целлофана и запах солярки от генераторов. Два крана торчали в темноте, и красные огни на стрелах мигали, как зарубки на чьей-то совести.

Я строю дома. Вот, что я делаю. Девять лет назад вышел из колонии, сменил фамилию с Демьянова на Дёмина, приехал в Москву с четырьмя людьми и одним перфоратором. Сейчас — двести человек, четыре объекта, годовой оборот под два миллиарда. «ДёмСтрой» — мой. Каждый болт, каждая плита, каждая свая. Моя фамилия на вывеске, моя подпись на контрактах, мои мозоли на чертежах.

А Мурзин хочет это отжать. Тихо, по-крысиному, через поставщиков, через чиновников, через тех, кто берёт деньги и меняет сторону.

Телефон зазвонил. Лёня. Бакинец. Мой зам, мой субподрядчик, мой человек с девяностых. Единственный, кому я верю, не считая мать.

— Роман Ильич!

Голос нервный, быстрый. Лёня всегда нервный, когда звонит после десяти.

— Лёня. Нашёл?

— Нашёл. Есть контора в Рязани, партия А-пятьсот, двести тонн, могут отгрузить послезавтра. Но, ёпта, цена кусается. Плюс тридцать к нашей.

— Бери.

— Роман Ильич, это же шесть лямов сверху...

— Лёня. Каждый день простоя — пятьсот тысяч штрафных. За двенадцать дней ожидания от Мурзина я потеряю больше. Бери. Оформляй. К утру.

— Понял. Ещё, Роман Ильич... тут такое дело.

Я ждал. Лёня замолчал, и по этому молчанию я понял, что «такое дело» мне не понравится.

— Завтра аудитор приходит. Перед сделкой с Гришиным. Плановая проверка, сводный сметный расчёт по «Волге».

— И чё?

— Баба. Инженер-сметчик. Из внешних, не наша. Кайгородова. Я пробил, Роман Ильич. Она в трёх конторах до нас работала, и из всех трёх ушла сама. Знаете почему?

— Почему, Лёня?

— Потому что находила всё. Приписки, завышения, левые акты. Находила и докладывала. Начальство не хотело слышать, она не хотела молчать. Её на рынке знают: «Кайгородова — пиздец дотошная, но если возьмёт — не ошибётся».

Я поковырял ногтем ржавчину на перилах ограждения. Рыжая крошка посыпалась в котлован.

— У нас чисто, Лёня.

— Ну... Роман Ильич...

— У нас чисто. Чертежи, акты, проект. Всё по ГОСТу, всё подписано, всё прошито. Пусть ищет.

Лёня молчал. Я тоже молчал. Мы оба знали, что «чисто» — это не совсем чисто. Двенадцать миллионов четыреста тысяч не совсем чисто. Субподрядный договор с «БакинСтрой», завышение сметы на восемь-двенадцать процентов, разница наличкой, наличка наверх, чиновнику Гришину. Без Гришина — ни одного контракта. Без контрактов — ни одного дома. Без домов — двести человек на улице.

Откаты. Слово, от которого у бухгалтеров дёргается веко, а у прокуроров встаёт.

Я не считал это воровством. Я строю. Дома стоят. Люди живут. Что Гришин берёт — его грех, не мой. Но двенадцать миллионов в сводном сметном расчёте — это дыра, которую толковый сметчик найдёт за неделю.

А нетолковых, судя по Лёниной информации, Кайгородова не бывает.

— Лёня. Подготовь все акты по «БакинСтрой». Все КС-два, все КС-три. Проверь, чтобы цифры сходились хотя бы в первом приближении. И вот ещё что.

— Да?

— Если она найдёт — я хочу узнать первым. Не от неё. От тебя.

— Понял, Роман Ильич.

Я сбросил вызов и убрал телефон в карман спецовки. Ветер усилился, и прожектор качнулся на мачте, бросив по котловану рваную тень от крана. Я стоял на краю и смотрел вниз, на мёртвый фундамент без арматуры. Скелет без костей. Бетон без стержня. Ничто.

Мать позвонит в девять. Спросит, ел ли я. Я совру, что ел. Она скажет, что я вру. Я скажу, что вру. Она скажет: «Ладно. Целую.» И повесит трубку. Две минуты. Каждый вечер. Девять лет. Единственное, что в моей жизни не менялось, не ломалось и не продавалось.

Часы на запястье тикнули. «Командирские», отцовские, механические, кожаный ремешок вытерт до белизны. Отец был строителем. Умер, когда мне было шестнадцать. Инфаркт на объекте. Упал в котлован. Ирония, которую я не нахожу смешной.

Телефон зазвонил. Девять ноль-ноль.

— Мам, привет.

— Ромка. Ты ел?

— Ел, мам.

— Врёшь.

— Вру.

— Поешь. И ложись. Голос у тебя... Не нравится мне твой голос.

— Мам, всё нормально.

— Врёшь.

— Вру. Всё, целую.

Я убрал телефон. Потёр шрам. Посмотрел на часы.

Завтра придёт аудитор. Баба. Инженер-сметчик. Дотошная. Найдёт всё, что я спрятал. Двенадцать миллионов, которые кормят Гришина и держат на плаву четыре стройки.

Пусть приходит. Разберёмся.

Телефон пиликнул. Сообщение от Лёни: «Роман Ильич, я тут фотку нашёл. Кайгородова. С сайта прошлой конторы. Вам скинуть?»

Я набрал: «Скинь.»

Фотография загрузилась. Лицо. Женское. Острое, скуластое, с тонкими губами и серыми глазами в очках. Хвост. Блузка белая. Взгляд прямой, без улыбки.

Я раздвинул пальцами экран, приблизил. Прищур. Очки. Хвост.

Что-то царапнуло. Где-то внутри, в той части памяти, которую я заложил бетоном и арматурой девять лет назад. Что-то знакомое в этом прищуре. Или показалось.

Лёня написал: «Ну как? Страшная?»

Я убрал телефон, не ответив.

Лёня написал ещё: «Роман Ильич, она уже подтвердила. Завтра в девять. Кабинет ей готовить?»

Я набрал: «Готовь. И убери со стола всё, что связано с Гришиным.»

* * *

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»