ГЛАВА 1. ШИХТА

___

Она пришла в пять ноль три.

Я стоял у ворот цеха, курил и ждал, хотя сам не понимал, зачем вышел встречать. Валентина могла довести. Фомич мог довести. Серёга мог довести, хотя Серёга довёл бы до инфаркта, а не до цеха.

Но я вышел сам.

И увидел.

Маленькая. Метр шестьдесят, может, чуть больше, если с ботинками. Тонкая, узкоплечая, с коротко стриженной головой, тёмные волосы торчали ёжиком, и на этом ёжике, на самом лбу, сидели промышленные защитные очки. Здоровенные, с затемнением, на её голове они смотрелись как шлем на воробье.

Спецовка болталась. Серая, заводская, на три размера больше, рукава закатаны пять раз и всё равно свисали до середины ладоней. Женских спецовок на заводе не существовало, потому что женщин на заводе не существовало. До сегодня.

— Громыко Иван Фёдорович, — я протянул руку. — Директор.

— Комарова Зоя Викторовна, — она протянула свою. — Инженер-металлург.

Мою ладонь её рука заняла целиком. Накрылась, как монета ложится в ковш. Маленькая, чистая, с коротко стриженными ногтями. Моя поверх неё, обожжённая, с мозолями, с чёрными полосами, с розовыми рубцами по костяшкам. Я пожал осторожно, потому что привык жать инструмент, а не людей.

— Без опыта, — я отпустил руку.

— Без производственного опыта, — она поправила. — Теория отличная.

— Теория тут не нужна.

— Теория тут нужна позарез, Иван Фёдорович. Я вчера на проходной видела вашу арматуру. Разброс по сечению плюс-минус два миллиметра. Для ГОСТ это на грани допуска. Если стан настроен криво, вы теряете до пяти процентов металла на обрезках.

Я молчал.

Она стояла передо мной, задрав голову, потому что тридцать два сантиметра разницы в росте никуда не денешь, и смотрела снизу вверх, и в зелёном упрямом взгляде плясали отблески цеховых ламп. Не мигала.

— Фомич! — я крикнул в цех.

Из-за печи вынырнул Фомич, в каске, с ветошью, с обожжёнными рыжими усами.

— Чо, Ваня?

— Покажи ей завод.

Фомич уставился на Зою. Сверху вниз, как я, только с высоты ста шестидесяти пяти, а не ста девяноста двух.

— Это чо за птица?

— Инженер-металлург. Комарова.

— Баба?!

— Инженер, Фомич.

Фомич почесал затылок каской.

— Ладно. Пошли, Зинка.

— Зоя, — она поправила.

— Ага. Пошли, Зинка.

Я вернулся в кабинет, сел за стол, но через минуту встал и подошёл к окну, выходившему в цех. Отсюда виден был весь плавильный зал: печь, стан, гора лома у ворот, мостовой кран наверху, и две фигуры внизу, одна мелкая, другая чуть покрупнее, обе в серых спецовках.

Фомич махал руками, показывал. Зоя шла рядом, доставала из кармана блокнот, записывала. Карандаш она держала во рту, когда не писала, грызла кончик.

— Вот, Зинка, это печь! — Фомич орал так, что я слышал через стекло. — Не подходи! Горячая!

— Фомич, я инженер-металлург. Я знаю, что печь горячая.

— Знаешь?! А чо тогда пришла?! Тут не институт, тут работают!

— Я и пришла работать.

— Работать! — Фомич хмыкнул, повернулся к печи и погладил кожух. — Слыхала, красавица? К нам Зинка пришла. Работать. Ну-ну.

Зоя остановилась. Записала что-то в блокнот. Потом подняла голову и уставилась на печь, на загрузочное окно, на футеровку.

— Фомич. Третья секция. Трещина. Видите?

— Где?!

— Вон, по шву. Сантиметров двадцать. Если расплав при следующей плавке пойдёт выше тысячи шестисот пятидесяти, выброс через эту трещину в цех ударит.

Фомич прищурился, подошёл, посмотрел. Потом повернулся к ней.

— Ёш-кин кот... Зинка, а ты глазастая.

— Зоя. И это не глаза, а базовый визуальный осмотр, который по регламенту проводят перед каждой плавкой.

— У нас нет регламента, — Фомич развёл руками.

— Заметно.

Я отошёл от окна. Сел. Взял кружку, чай давно остыл, но я отхлебнул.

Въедливая. За десять минут нашла трещину, которую Фомич проглядел, а я знал, но откладывал. Две недели откладывал, потому что ремонт футеровки стоит триста тысяч, а у меня на счету и так негусто.

Час прошёл. Два. Я работал с бумагами, накладные, счета, договоры на поставку арматуры. Буквы расплывались, и я снова вставал к окну.

Зоя ходила по цеху одна. Фомич вернулся к печи, к пульту, к своей «красавице». А она ходила. С блокнотом, с карандашом во рту, с очками на лбу. Остановилась у стана, потрогала направляющую, записала. Остановилась у лома, присела, подняла обрезок, повертела, записала. Подошла к электрощиту, открыла дверцу, заглянула внутрь.

Серёга подошёл, закурив.

— Слышь, это кто?

— Инженер.

— Баба-инженер?! — Серёга заржал. — А чо, нормально. Пусть ходит. Хоть посмотреть есть на кого.

— Серёга. Работай.

— Да работаю, работаю...

Через два часа печь рванула.

Не рванула по-настоящему, не взрыв, но выброс расплава из загрузочного окна ударил фонтаном в цех. Я услышал свист, потом хлопок, потом сирену.

Выскочил из кабинета. В цеху стоял жар стеной, от загрузочного окна летели брызги расплава, оранжевые, тяжёлые, и каждая из них при падении шипела на бетоне, оставляя чёрное пятно. Рабочие отступали к стенам. Мишка орал из кабины крана. Фомич бежал к пульту.

Зоя стояла в трёх метрах от окна.

Брызга ударила в полуметре от неё. В ПОЛУМЕТРЕ. Расплав при тысяче шестистах градусах, полметра от её ног в ботинках без стального носка, потому что женских ботинок с защитой на заводе тоже не существовало.

Она не побежала.

Стояла, и я видел, как жар бил ей в лицо, как очки на лбу запотели от температуры, как спецовка на плечах задрожала от горячего воздуха. Стояла и смотрела на фонтан расплава, который бил из трещины в футеровке. Из той самой трещины в третьей секции, которую она нашла утром.

Я добежал до пульта. Фомич уже отключал подачу, я помог, вдвоём мы завалили рубильник, и печь начала затихать, гул пошёл вниз, фонтан ослаб, и через минуту из окна сочилась только тонкая струйка, густая, оранжевая.

— ФОМИЧ, ЁБАНЫЙ В РОТ, Я ЖЕ ГОВОРИЛ!! — Серёга орал от стены.

— ТЫ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛ, ПИДРИЛО!! — Фомич орал в ответ. — ТЫ КУРИЛ!! КАК ВСЕГДА, БЛЯДЬ, КУРИЛ!!

— Хватит, — я перекрыл обоих, и они заткнулись, потому что когда я говорю «хватит», люди затыкаются.

Тишина. Только печь шипела, остывая, и капли расплава на бетоне потрескивали.

И в этой тишине раздались шаги. Мелкие, быстрые, ботинки без стального носка по бетону.

Зоя шла ко мне. Маленькая, в огромной спецовке, с запотевшими очками на лбу, с блокнотом в руке. Карандаш она сжимала так, что пальцы побелели.

Нет. Не побелели. Я этого видеть не мог на таком расстоянии. Она просто шла, и лицо у неё было такое, что Фомич спрятался за пульт.

— Иван Фёдорович.

— Да.

— Выброс. Футеровка. Трещина. Третья секция. Та самая, которую я вам показала два часа назад.

— Знаю.

— Температура расплава тысяча шестьсот восемьдесят. При норме тысяча шестьсот. Перегрев на восемьдесят градусов.

— Знаю.

— Термопара где?

— Сгорела. Две недели назад.

Она замолчала. На секунду. Потом голос у неё пошёл вверх, и я понял, что сейчас будет.

— ДВЕ НЕДЕЛИ?! Вы две недели плавите БЕЗ КОНТРОЛЯ ТЕМПЕРАТУРЫ?!

Весь цех замер. Восемьдесят мужиков, каждый из которых знал меня по кличке Печь, каждый из которых видел мои руки и мои две ходки, все восемьдесят стояли и смотрели, как маленькая баба в болтающейся спецовке орёт на Ивана Фёдоровича Громыко.

— Иван Фёдорович, это не завод!! Это БОМБА!! У вас футеровка в трещинах, термопара мёртвая, контроля температуры ноль, и вы ПЛАВИТЕ?! Вы понимаете, что следующий выброс будет не в пол, а в людей?! Что кто-нибудь СГОРИТ?!

Я молчал.

Она стояла передо мной, макушка на уровне моей груди, и орала снизу вверх, и зелень в её взгляде горела ярче расплава, и я думал: когда на меня в последний раз орали? На зоне. Восемь лет назад. Конвоир. И тот орал тише.

— Иван Фёдорович!! Вы вообще разговариваете?!

— Когда есть о чём.

— СЕЙЧАС ЕСТЬ О ЧЁМ!! Футеровка, термопара, техника безопасности, допуск на рабочие места, средства защиты, у меня ботинки без стального носка, если бы та брызга попала на ногу...

— Комарова.

— ЧТО?!

— Ты права.

Она осеклась. Рот открыт, карандаш в кулаке, очки на лбу, спецовка до колен.

— ...чо?

— Ты права. Термопара сгорела. Не заменил. Футеровку не починил. Ботинки не заказал. Моя вина.

В цеху стало так тихо, что я услышал, как Фомич за пультом дышит.

Зоя моргнула. Один раз. Потом опустила руку с карандашом.

— Ну... ладно тогда. Замените.

— Заменю. Сегодня.

— Термопару?

— Термопару, футеровку и ботинки.

— Ботинки?

— С защитой. Какой у тебя размер?

— Тридцать шесть.

Серёга за моей спиной хрюкнул. Я повернул голову, и он замолчал. Повернул обратно.

— Тридцать шесть, — я повторил. — Каски женские есть?

Фомич из-за пульта:

— Ваня, откуда?! У нас сроду баб не было!

— Закажи. И спецовку. По размеру.

— Ваня, где я тебе бабскую спецовку...

— Фомич. Закажи.

Он заткнулся.

Зоя стояла передо мной и молчала, и мне было непонятно, чего она ждёт, пока я не сообразил: она ждала подвоха. Ждала, что я скажу «а теперь вали отсюда, пока цела». Или «ты уволена за то, что орала при людях». Или просто развернусь и уйду.

— Комарова. Иди работай. Блокнот у тебя с собой?

— С собой.

— Запиши всё, что нашла. Трещины, допуски, нарушения. Всё. Список на стол мне. Вечером.

Она кивнула. Развернулась. Пошла обратно в цех, мелкими быстрыми шагами, в своих ботинках без защиты, с блокнотом и карандашом.

Фомич вылез из-за пульта.

— Ваня...

— Чо.

— Она... это... орала на тебя.

— Слышал.

— При всех.

— Видел.

— И ты... ничо?

— Она права, Фомич. Термопара две недели, футеровка с трещиной, ботинки без защиты. Она ПРАВА.

Фомич открыл рот. Закрыл. Почесал усы.

— Ваня. Я тридцать лет у печи. Я тебя знаю, как расплав знаю, по цвету и по звуку. И я тебе скажу: ты сейчас сделал что-то, чего за тридцать лет не делал.

— Чо.

— Послушал.

Я повернулся и пошёл в кабинет.

До конца дня я трижды подходил к окну. Она ходила по цеху, записывала, мерила, трогала. Открывала щитки, проверяла кабели, стучала по стенкам ковша, щупала изложницы. Фомич ходил за ней хвостом и ворчал: «Зинка, не трогай! Зинка, туда не лезь! Зинка, я тебе говорю!» Она не слушала.

К обеду в столовую не пошла. Тётя Люба принесла ей тарелку в цех, и Зоя ела стоя, прислонившись к стене, одной рукой, другой листая блокнот.

Серёга подошёл к ней. Я не слышал через стекло, но видел, как он что-то говорит, улыбается, наклоняется. И видел, как она оторвалась от блокнота, и Серёга отступил на шаг, потом на два, потом развернулся и пошёл курить. Быстро.

К вечеру она принесла список.

Три страницы мелким почерком. Я читал, и с каждой строкой мне хотелось встать и проверить, потому что половину из этого я знал, а половину не замечал. Трещины в футеровке, три штуки, не одна. Износ электродов на сорок процентов выше нормы. Вибрация стана, гнутый вал на прокатной линии. Электрощит без заземления в третьем пролёте. Кран-балка, трос изношен на семьдесят процентов. Отсутствие средств пожаротушения в зоне разливки.

— Комарова.

— Да.

— Тут на полтора ляма ремонта.

— На два с половиной, Иван Фёдорович. Я посчитала. Внизу смета.

Я перевернул третью страницу. Смета. Позиции, цены, поставщики. Всё расписано.

— Откуда цены?

— Позвонила. Пока ходила по цеху.

— Кому?

— Поставщикам. В Екатеринбург, в Челябинск, в Первоуральск. Термопара с доставкой за два дня, сто двадцать тысяч. Футеровочный кирпич, триста пятьдесят. Ботинки с защитой, тридцать шестой размер, в наличии в Тагиле, три тысячи восемьсот.

Я молчал. Она стояла у стола, в спецовке до колен, с карандашом за ухом.

— Иван Фёдорович. Я понимаю, что два с половиной миллиона это много. Но если не починить, следующий выброс...

— Комарова. Я прочитал. Иди домой.

— Но...

— Иди. Домой. Завтра в пять.

Она помедлила. Потом кивнула, повернулась и пошла к двери.

— Комарова.

Обернулась.

— Спецовку не снимай. Пока новую не привезут, ходи в этой.

— Она мне до колен, Иван Фёдорович.

— Рукава закатай.

— Уже. Пять раз.

— Значит, шесть.

Она ушла.

Я стоял у окна и смотрел, как она идёт по территории к проходной. Маленькая фигура в огромной спецовке, рукава закатаны пять раз, очки на лбу, блокнот под мышкой. Ботинки без защиты шлёпали по бетону.

Сел за стол. Чай остыл. Налил свежий из термоса, три ложки сахара, размешал. Отхлебнул.

Фото Петра на стене. Петька улыбался, как всегда.

— Петька, — я тронул раму обожжённым пальцем. — К нам баба пришла. Маленькая. С очками. Орала на меня при всём цеху. И была права.

Петька улыбался. Хмурился и улыбался. Как он умел.

Я допил чай. Поставил кружку. Потрогал стол обожжёнными пальцами, дерево было тёплое от батареи, и тепло поднималось по рукам вверх, привычное, понятное.

Давно на меня никто не орал. Восемь лет. На зоне конвоир орал, но тот орал от власти, а эта орала от правоты. Разница. Когда на тебя орут от власти, стоишь и терпишь. Когда от правоты, стоишь и слушаешь.

Я слушал.

Девять вечера. Телефон.

— Мам, привет. Нормально. Ел. Пока.

— Ваня, ну расскажи что-нибудь!

— Инженера взял. На завод.

— Ой, молодец! Мужик толковый?

— Баба.

Мать замолчала. Потом:

— Баба?! На завод?! Ваня, ты серьёзно?

— Серьёзно, мам. Инженер-металлург. С дипломом.

— Молодая?

— Тридцать два.

— Замужем?

— Мам. Пока.

— Ваня!! Не вешай!! Замужем или нет?!

— Мам. Я не спрашивал. Пока.

Положил трубку. Мать перезвонила. Я не взял.

Встал, подошёл к окну в цех. Ночная смена: Фомич у печи, Серёга у стана, Мишка в кабине крана. Всё как всегда. Восемьдесят человек, четыре смены, круглосуточно. Мой завод. Моя печь. Мои люди.

И одна маленькая баба с блокнотом, которая за один день нашла то, что я откладывал месяцами. Которая орала на меня снизу вверх, с тридцати двух сантиметров дефицита роста, и была ПРАВА. И которой я выдал «ты права» при всех, и небо не упало, и завод не рухнул, и Фомич не помер от удивления, хотя был близок.

На столе лежал её список. Три страницы. Мелкий почерк, ровные строчки, конкретные цифры. Ни одного лишнего слова.

Я убрал список в ящик. Закрыл кабинет. Вышел в цех, к печи.

Фомич дремал у пульта, каска сползла на нос. Я потряс его за плечо.

— Фомич. Завтра вызывай ремонтников. Футеровка, третья секция. И вторая, и пятая.

— Ваня, это ж...

— Знаю сколько. Вызывай.

— А лавэ?

— Найду.

Фомич кивнул, поправил каску и повернулся к печи.

— Слыхала, красавица? Тебя чинить будут. Зинка нашла трещины. Зинка, Ваня, не Зойка, не Зинаида, а Зинка. Я как хочу, так и зову.

Я не поправил. Один раз за вечер, может, хватит. Или нет.

— Зоя.

Фомич повернулся.

— Чо?

— Её зовут Зоя. Не Зинка.

Фомич уставился на меня. Секунду. Две. Потом хмыкнул и повернулся обратно к печи.

— Ладно, Ваня. Зоя так Зоя. Мне-то чо. Печи всё равно.

Печь гудела на ля. Ровно, спокойно, как всегда после плавки. Я положил ладонь на кожух и стоял так, пока Фомич не захрапел у пульта, и Серёга не ушёл курить к воротам, и в цеху не осталось никого, кроме меня и печи.

И три страницы мелким почерком в ящике стола.

Телефон дёрнулся. Не мать. Номер незнакомый.

— Иван Фёдорович? Это Комарова. Я забыла вам отдать, у меня ещё один лист. Четвёртый. Там про лом.

Пауза.

— Про какой лом, Комарова?

— Про тот, что у ворот. Я посмотрела срезы. Иван Фёдорович, у вас в ломе рельсы. Много. Рельсовый профиль, порезанный по полметра. Я инженер, я по срезу вижу структуру. Это рельсовая сталь Р65.

Я молчал. Рука на кожухе печи. Горячий металл под обожжёнными пальцами.

— Иван Фёдорович? Вы тут?

— Тут. Завтра. В пять.

Положил трубку.