Глава 4. «Обертон»
Переписка началась осторожно, как реставрация: слой за слоем, с паузами на высыхание.
Первые сообщения были короткие и ни о чём — о погоде, о городе, о тех мелочах, которыми люди заполняют пространство, когда хотят говорить о главном, но не решаются. Савва писал утром — никогда позже десяти, как будто ставил себе ограничение. Одно сообщение в день, не больше. Я отвечала вечером — когда Тая засыпала, когда Герман уходил в кабинет работать над чертежами, когда квартира ненадолго становилась моей.
Он не спрашивал о Германе. Ни разу. Не спросил, замужем ли, — видел кольцо на мосту, и этого было достаточно. Не спросил, счастлива ли, — может быть, тоже видел. Спрашивал другое.
«Ты ещё рисуешь?»
Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Рисую ли я? Я реставрирую чужие картины. Восстанавливаю чужие мазки, чужие лессировки, чужие тени под чужими скулами. Своего — давно ничего.
«Только чужие картины», — написала я.
Он не ответил сразу. Через час пришло аудиосообщение — не голосовое, а запись. Шум воды: тихий, равномерный, с едва различимым плеском и отдалённым гудком. Нева на рассвете. Он записал это на диктофон — тот маленький диктофон, который всегда носил в кармане, как я носила гильзу в ящике.
Слушала три раза. Потом убрала телефон и пошла укладывать Таю.
Он прислал мне звук реки. Не слова. Не вопросы. Звук. Он знает, что некоторые вещи нельзя сказать словами. Знал это, когда ему было одиннадцать, и знает сейчас.
Переписка продолжалась три месяца — осень, зима, начало весны. Мы не виделись. Он не предлагал встретиться — и я не предлагала. Между нами было что-то хрупкое, и мы оба чувствовали: тронешь не так — рассыплется. Он присылал записи: трамвай на Среднем проспекте — скрип на повороте, похожий на вздох. Чайки на Неве — крик, оборванный ветром. Шум Сенного рынка — голоса, смех, стук яблок по прилавку. Я отвечала фотографиями из мастерской — не себя, а картин: фрагмент холста до реставрации и после, трещина крупным планом, пигмент в стеклянной банке, тёплый как песок. Мы разговаривали звуками и красками, минуя слова, — и это было честнее любого разговора.
****
В «Обертон» я приехала в марте.
Повод нашёлся сам: Савва записывал саундтрек к документальному фильму о реставрации фресок, и ему нужна была консультация. Написал: «Мне нужно понять, как звучит работа реставратора. Не метафорически — буквально. Можешь рассказать?» Я могла. Знала, как звучит скальпель по красочному слою, как шипит растворитель, как потрескивает холст, когда его натягивают. Это были звуки моей жизни — и впервые кто-то хотел их услышать.
Студия располагалась на набережной Обводного канала, в бывшем корпусе бумагоделательной фабрики. Второй этаж, железная дверь с домофоном. Савва открыл и отступил, пропуская. Я вошла — и остановилась.
Кирпичные стены. Не покрашенные, не оштукатуренные — голый, честный кирпич, рыжий, с белёсыми разводами. Панели звукоизоляции на одной стене — тёмно-серые, ребристые. У окна — рабочий стол с двумя мониторами и катушечный магнитофон — настоящий, рабочий. В углу — продавленное кресло, накрытое клетчатым пледом, с подушкой на подлокотнике, на которой осталась вмятина от головы. Он засыпал здесь, когда работал ночью, — я поняла это не потому, что он сказал. На подоконнике — три горшка с мятой. Единственные растения, которые он не убил. Он скажет это позже, с той усмешкой, которая заменяла ему смех.
И — тишина.
Не пустая и не мёртвая. Тишина студии звукозаписи — особая: не отсутствие звука, а его ожидание. Как чистый загрунтованный холст ждёт первого мазка.
Савва поставил чайник. Достал две кружки — одинаковые, синие, без рисунка. Заварил чай. Не спросил, с сахаром или без. Не спросил ничего. Просто сделал и поставил передо мной.
Мы сидели в тишине.
Двадцать минут. Может, двадцать пять. Он за столом, я в кресле. Между нами — метра три, и мята на подоконнике, и тот особый запах, который бывает в комнатах с кирпичом и электроникой: пыль, тёплые провода, и тонко-тонко — мята.
Я молчала — и это было другое молчание. Не молчание-допрос, как с Германом, когда тишина давит и требует ответа. Не молчание-привычка, как с мамой, когда обе знают, о чём не говорят. Это было молчание-присутствие. Кто-то просто сидел рядом, и этого было достаточно. Не нужно объяснять, почему молчу. Не нужно оправдываться. Можно просто — быть.
Существуют дома без крика. Оказывается, существуют.
Потом он спросил:
— Расскажешь? Про звуки. Как ты работаешь.
И я стала рассказывать. Про скальпель — как он идёт по лаковому слою и снимает стружкой, тонкой, прозрачной, похожей на слюду. Про шорох кисти по грунту. Про тишину, в которой работаю, — без музыки, без радио, потому что мне нужно слышать холст. Он слушал и записывал на диктофон, и иногда кивал — не мне, а чему-то своему, какой-то мысли, которая рождалась из моих слов.
Когда я закончила, он сказал:
— Ты говоришь про реставрацию как про живое. Как будто картина — пациент.
— Так и есть. Фаина Аркадьевна так говорит: «Каждый холст — пациент».
— Тогда ты — врач.
— Скорее хирург. Только без наркоза.
Улыбнулся. Я улыбнулась. И в этой улыбке не было ничего романтического. Было другое: узнавание. Как будто мы оба нашли человека, который говорит на том же языке, — языке, которого не знает больше никто вокруг.
Ушла через два часа. Он проводил до двери. Не до остановки, не вызывал такси — просто стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку:
— Приходи ещё. Если захочешь.
Если захочешь. Не «приходи завтра». Не «когда увидимся?». Если захочешь. Свобода, оформленная в три слова.
****
Пандемия началась в марте двадцатого, и квартира на Петроградской стала тюрьмой.
Герман работал из дома. Его кабинет располагался за стеной от детской, и каждый крик Таи — а трёхлетние кричат часто и по причинам, которые взрослому кажутся несуществующими, — отдавался в его пространстве помехой. Он закрывал дверь. Потом закрывал на замок. Потом выходил и говорил тем тихим, размеренным голосом, от которого становилось холодно:
— Можешь ты сделать так, чтобы она не кричала?
— Ей три года, Герман. Она кричит, потому что ей три года.
— Другие дети не кричат.
— Все дети кричат.
Пауза. Он смотрел — и в его глазах было раздражение, которое он контролировал, как контролируют реактор: снаружи спокойствие, внутри — распад. Пальцы начинали барабанить по столу. Я считала удары. Три — нормально. Четыре — раздражён. Пять — лучше уйти. Шесть и больше — уйти поздно.
Конфликты учащались. Он не бил — но швырял вещи: пульт в стену — вмятина осталась, я замазала шпаклёвкой. Тарелку об пол — Тая была в детской, слава богу. Книгу — мою книгу, альбом Вермеера, который я привезла из Эрмитажа, — через всю комнату. Потом — неделя молчания. Абсолютного, плотного, невыносимого. Он ходил мимо меня, как мимо мебели. Не смотрел. Не отвечал на вопросы. Тая тянула к нему руки, а он: «Не сейчас, Тася. Папа работает». И она замолкала, и глаза у неё становились такие, какие не должны быть у трёхлетнего ребёнка: старые, понимающие, испуганные.
А потом — резкая смена. Мягкость. Нежность. Приходил вечером с цветами — откуда брал в пандемию, загадка, которую я не хотела разгадывать. Говорил: «Прости. Я устал. Ты же знаешь, какой сейчас проект». Готовил ужин — он умел, когда хотел, и готовил хорошо, и это было обидно, потому что означало: он может. Просто не хочет — бо́льшую часть времени.
Цикл. Напряжение — взрыв — раскаяние — цветы — покой — снова напряжение. Я прочитала об этом в статье, которую Жанна прислала ссылкой и которую я открыла, прочитала, закрыла, не могла дышать и открыла снова.
Статья была о домашнем насилии. Список признаков. Читала и узнавала — каждый пункт, как узнают лицо на портрете под потемневшим лаком: контуры сначала размытые, потом — всё чётче.
Контроль. Изоляция. Цикл «напряжение — взрыв — медовый месяц». Обесценивание. Перекладывание ответственности: «Ты сама провоцируешь». Газлайтинг: «Этого не было», «Ты преувеличиваешь», «У тебя проблемы с восприятием».
Я сидела на полу в ванной — дверь закрыта, вода включена, чтобы не было слышно, — и перечитывала этот список, и каждый пункт был про мою жизнь.
Авторская живопись — это я. Та, какой я была до Германа. До квартиры на Петроградской. До тишины, в которой нужно считать чужие пальцы по столу.
Закрыла статью. Открыла контакт Саввы. Не написала. Закрыла. Открыла снова. Закрыла. Залезла в тетрадь реставратора — рабочую, ту самую — и написала:
«Реставрировала сегодня голландский натюрморт. XVII век. Трещины от неправильного хранения — слишком сухой воздух. Картина высохла и лопнула. Интересно, от чего лопаются люди».
Закрыла тетрадь, выключила воду, вышла из ванной. Герман стоял в коридоре.
— Ты долго. Что делала?
— Мылась.
Посмотрел на меня — на сухие волосы, на сухую одежду — и ничего не сказал. Развернулся и ушёл в кабинет. Я стояла в коридоре и слушала, как закрывается за ним дверь, и считала: раз, два, три. Щёлкнул замок.
