Глава 2. «Левкас»
Мастерская пахла скипидаром и временем.
Не «стариной» — стариной пахнут антикварные лавки, где пыль лежит нарочно, как декорация, и где продавцы называют трещину на фарфоре «благородной патиной». В «Левкасе» пахло работой: скипидар, льняное масло, разогретый бальзам-лак, дерево подрамников, и под всем этим — едва уловимый, сладковатый дух старого холста, который не спутаешь ни с чем. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу рук, и через месяц я перестала его замечать — как перестаёшь замечать собственное дыхание.
Я пришла в «Левкас» осенью две тысячи девятого — через два месяца после диплома. Двадцать три года, и я знала о реставрации ровно столько, сколько может знать выпускница, прослушавшая курс и написавшая диплом по укреплению красочного слоя на темперных иконах. То есть — почти ничего.
Фаина Аркадьевна Шульц приняла меня на испытательный, глянув на руки, а не на диплом.
— Покажи ладони.
Показала. Она взяла мою правую, повернула к свету, посмотрела на пальцы — длинные, тонкие, без колец и лака, с коротко стриженными ногтями.
— Не трясутся?
— Нет.
— Проверим.
Дала мне пинцет, лупу и крошечный фрагмент красочного слоя, отслоившийся от тренировочного холста: уложи обратно. Без клея. Просто — положи на место. Я положила. Фаина Аркадьевна посмотрела через лупу, кивнула:
— Годишься. Завтра в девять. Опоздаешь — не приходи.
Я не опоздала. Ни разу за пятнадцать лет.
Моей первой работой стал пейзаж XIX века — небольшой, скромный, с пробитым холстом. Кто-то когда-то ткнул в него чем-то острым, и в холсте зияла дыра размером с пятирублёвую монету, прямо посередине пруда с кувшинками.
Фаина Аркадьевна стояла за моим плечом:
— Запомни. Ты не закрашиваешь дырку. Ты делаешь её невидимой, но она остаётся. Всегда остаётся. Реставрация — не ремонт. Реставрация — это уважение к повреждению.
Я запомнила. Тогда ещё не понимала, насколько эти слова окажутся применимы не только к холстам.
****
Петербург тех лет был для меня городом работы и одиночества. Я снимала комнату на Среднем проспекте Васильевского, в коммуналке. Комната маленькая — кровать, стол, стул, и у окна мольберт, который привезла из Кронштадта. Мольберт занимал треть комнаты, и соседка-пенсионерка, проходя мимо двери, каждый раз говорила: «Девушка, вы бы кровать побольше купили, а то рисовать вы и на работе можете». Я улыбалась и не спорила.
Жила тихо. Работала, ходила в Эрмитаж по вечерам — служебный пропуск выправила Фаина Аркадьевна через старых коллег. Стояла перед голландцами, разглядывала мазки, фактуру, лессировки, пыталась понять, как Рембрандт добивался этого свечения кожи. По выходным ездила в Кронштадт к маме. Пила с ней чай, слушала пианино — теперь мама играла громче, потому что Лев Захарович бывал дома всё реже, а к пятнадцатому году ушёл окончательно. Мама не рассказывала подробностей. Я не спрашивала.
Я была одинока, но не несчастна. Или, точнее: не знала, что несчастна, потому что не имела сравнения. Моим эталоном отношений был брак родителей — тридцать лет тихого удушья, — и на фоне этого моё одиночество казалось свободой. Мне было двадцать три, потом двадцать пять, потом двадцать восемь. Я реставрировала картины. Научилась отличать кракелюр старения от кракелюра высыхания. Могла на ощупь определить тип грунта. Знала, как пахнет даммарный лак и чем отличается ретушь по-итальянски от ретуши по-французски. Мужчины, которых встречала — изредка, случайно, на каких-то чужих вечеринках, — казались мне либо скучными, либо торопливыми. Я не ждала принца. Я вообще не ждала. Работала, и мне этого хватало — или я себя в этом убедила, что, в общем, одно и то же.
О Савве думала всё реже. Не потому что забыла — потому что засунула его в тот же ящик, куда положила гильзу. Закрыла. Не на замок — просто отодвинула. Иногда, засыпая, вспоминала пирс и «Остров Где Никто Не Кричит», и мне становилось тепло — как от воспоминания о лете, которое точно было, но в другой жизни.
Он вошёл в апреле.
Две тысячи шестнадцатый, середина апреля, утро. Я сидела над натюрмортом для частного заказчика — скучный, с битой дичью и виноградом, — когда дверь мастерской открылась.
Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы с ранней сединой на висках — ему было тридцать четыре, а седины хватило бы на пятидесятилетнего, и от этого контраста он казался одновременно моложе и старше своих лет. Тяжёлый подбородок. Пальто хорошего покроя. Руки крупные, ухоженные, с кольцом из белого золота на правой.
Нет. Не обручальное. На правой. Значит — было. Или фамильное. Или привычка.
Он оглядел мастерскую — быстро, цепко, как человек, который привык оценивать пространство профессионально. Потом посмотрел на меня.
— Здравствуйте. Мне сказали, здесь реставрируют живопись.
— Да. Вы по записи?
— Нет. Просто зашёл. Можно?
Можно. Фаина Аркадьевна была в тот день в Эрмитаже, я принимала одна. Он прошёл к столу, сел на стул для посетителей — единственный стул, на котором обычно никто не сидел, потому что посетители приходили раз в месяц, — и объяснил. Портрет прабабушки, масло, конец XIX века, хочет повесить в кабинете. Нужна реставрация — лак потемнел, рама рассохлась.
Говорил ровно, спокойно, и при этом — с такой точностью, что я невольно подняла голову от натюрморта. Он знал слово «кракелюр». Знал разницу между лаком и олифой. Спросил, какой метод я предпочитаю — химическую расчистку или механическую, — и я поняла: он не просто «зашёл». Он пришёл подготовленным.
— Вы разбираетесь в реставрации?
— Я архитектор. Мы имеем дело с чужими зданиями — а вы с чужими картинами. Принцип похожий: не навредить.
Улыбнулся. Не широко, не показно, а так, будто делился секретом и ждал, оценю ли я.
Герман Олегович Лыков. Старший проектировщик в бюро «Контрфорс» на Каменноостровском. Знал Корбюзье и Палладио — не по учебнику, а как знают живых людей, с раздражением и восхищением одновременно. Спросил, как я стала реставратором. Слушал. Задавал точные вопросы — не светские, а настоящие, из интереса, а не из вежливости. Мне показалось: впервые за годы кто-то по-настоящему интересуется тем, что я делаю. Не мимоходом, не с рассеянным кивком. А — внимательно. Как я сама слушаю холст, когда пытаюсь понять, что под верхним слоем.
Ушёл через сорок минут. Оставил номер. Сказал, что привезёт портрет на следующей неделе.
На следующей неделе привёз портрет — и ирисы. Не розы — ирисы, фиолетовые, в крафтовой бумаге. Поставил рядом с банками пигментов:
— Это не цветы. Это взятка. Чтобы вы отреставрировали прабабушку получше.
Я засмеялась. Не помнила, когда в последний раз смеялась в мастерской — при Фаине Аркадьевне смех был роскошью, к которой она относилась с подозрением.
***
Потом были встречи. Выставка в «Манеже» — позвонил, предложил, я колебалась два дня, потому что не умела принимать приглашения от мужчин без ощущения, что я что-то должна. Согласилась, потому что Жанна — к тому моменту она уже работала в «Левкасе» полгода — сказала: «Инг, если ты откажешь красивому мужику, который знает слово "кракелюр", я лично тебя уволю». Жанна не могла меня уволить — но интонация у неё была убедительная.
На выставке Герман стоял перед инсталляцией из битого стекла и рассуждал о деконструктивизме так, что мне хотелось одновременно спорить и записывать. Он видел пространство иначе — как архитектор, а не как реставратор: не «что было», а «что может быть». Это завораживало. После выставки — прогулка по набережной, и он рассказывал про архитектуру Петербурга так, что город, в котором я жила семь лет, через его взгляд становился другим. Он указывал на детали, которые я не замечала: капители, замковые камни, ритм окон на фасадах.
Не пытался целовать — прощался рукопожатием. Ни спешки, ни давления. Ни намёков. Ни липкой настойчивости.
Он не торопит. Он ждёт. Это — уважение.
Я не знала тогда, что это — тактика.
Появлялся с цветами, водил в рестораны, где его знали по имени. Помогал с переездом из коммуналки в отдельную съёмную — на Большом проспекте, крошечную, но свою. Таскал коробки, собирал шкаф, сказал: «Тебе не нужно справляться одной». И я услышала в этой фразе не предупреждение — обещание. Впервые рядом стоял человек, который казался стеной — не в смысле преграды, а в смысле опоры. За этой стеной было безопасно. Или так я думала. Я не понимала тогда, что стена — это и есть клетка. Зависит от того, с какой стороны стоишь.
***
Свадьба случилась в октябре. Небольшая, «для своих» — как настоял Герман. Он не любил публичности в личном: «Наше — только наше», — и в этой фразе мне слышалась интимность, а не собственничество. Регистрация, потом ужин в ресторане на Мойке — длинный стол, двенадцать человек, свечи, белые скатерти. Со стороны Германа — мать, двое коллег, старый приятель. С моей — мама, Жанна, Фаина Аркадьевна, которая пришла в чёрном, как на похороны, и ушла первой, сказав: «Поздравляю. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь».
Мама приехала из Кронштадта — в лучшей кофте, с бусами из речного жемчуга. Сидела тихо, вежливо улыбалась, не пила. Когда я подошла, она взяла мою руку, посмотрела на обручальное кольцо и сказала:
— Будь счастлива, Ингуша.
Не «он хороший». Не «я рада за тебя». Просто — будь счастлива. Как заклинание. Или как предупреждение. Или как просьба — потому что сама она счастлива не была и знала, чего стоит это слово.
Элеонора Викторовна приехала отдельно — в тёмном платье, с жемчугом, с прямой осанкой, от которой у меня заныла спина только от взгляда. Осмотрела меня — с ног до головы, медленно, — и сказала:
— Мило.
Одно слово. С той интонацией, которая превращает комплимент в диагноз. Я улыбнулась и сказала «спасибо», и она улыбнулась в ответ, и мы обе знали, что это не комплимент.
Вечером, когда гости разошлись, я стояла у окна ресторана и смотрела на Мойку. Герман подошёл сзади, положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую — и сказал:
— Теперь — мы.
Я почувствовала его ладонь и подумала: началась другая жизнь. И была права. Только другая жизнь оказалась не той, которую я себе представляла.
Обручальное кольцо было из белого золота, гладкое, без камней. Оно село на палец плотно — не жало, но снять его просто так было нельзя. Нужно было потянуть, покрутить, приложить усилие.
Как странно, что я запомнила именно это.