ГЛАВА 2. Одна

Скамейка у пруда была мокрой от росы, но я села. Юбка — льняная, светлая — промокнет. Ну и ладно.

Утки плавали вдоль берега, деловитые, сосредоточенные, как бухгалтеры в конце квартала. Тополиный пух летел над аллеей — медленный, бесшумный, — и садился на воду белыми островками. Солнце пробивалось сквозь липы пятнами, и эти пятна двигались по дорожке, по скамейке, по моим коленям. Июнь пах сиренью и тёплым асфальтом.

Фотография лежала в кармане. Я на мосту, двадцатилетняя, щурюсь. Пальцы нащупали край карточки, но я не вытащила. Хватит на сегодня.

Телефон зажужжал. Вера Ильинична.

— Лен, ты где? Кочергин из управы привёз коробку с документами, говорит — срочно, на оцифровку, а я не знаю, куда девать, у меня зал, у меня посетители, у меня кот вчера обои ободрал, я всю ночь не спала, пришла злая, а тут ещё Кочергин этот со своими коробками...

— Вер. Дыши. Я через двадцать минут.

— Через двадцать?! Ты где?

— В парке.

— В каком парке? Ты что, заболела?

Я почти улыбнулась.

— Нет. Просто опаздываю.

Пауза. Вера Ильинична не привыкла к тому, что я опаздываю. За четырнадцать лет — ни разу. Даже когда Марина болела ветрянкой, я пришла вовремя, только с тёмными кругами под глазами и пакетом зелёнки в сумке.

— Лен, у тебя всё нормально?

— Всё нормально, Вер.

— Ну ладно. Иди давай. Кочергин нервничает.

Я встала. Юбка промокла — тёмное пятно на заднем кармане. Вытерла ладонью, не помогло. Ну и ладно. Кому смотреть.

Библиотека встретила привычным: скрип паркета, запах бумаги — старой, сухой, с примесью пыли, — и голос Веры Ильиничны из-за стойки, громкий, на весь первый этаж.

— Кочергин! Я же сказала — не сюда! Вот, подождите, Елена Сергеевна пришла, она разберётся.

Кочергин — маленький, круглый, потный — стоял у входа с картонной коробкой. Документы по благоустройству района, семидесятые годы. Протоколы заседаний, сметы, чертежи. Пахли подвалом и мышами.

— Елена Сергеевна, ну наконец-то. Мне велели до обеда сдать.

— Сдавайте.

Я приняла коробку. Тяжёлая, углы мягкие от сырости. Подняла по лестнице на второй этаж, в кабинет краеведения — маленькая комната, два окна во двор, каталожные шкафы с латунными ручками, стол у стены, лампа с зелёным абажуром.

Мой мир. Четырнадцать лет. Каждая полка знакома на ощупь: третья слева — подшивки газет, пятая — карты, нижняя — фотоальбомы. Латунные ручки на шкафах — тёплые, если в комнате топили, холодные утром. Я провела пальцем по ближайшей — холодная. Отопление давно выключили. Июнь.

Разложила документы на столе. Протоколы, датированные тысяча девятьсот семьдесят третьим. Чей-то размашистый почерк: «Утвердить проект озеленения...» Люди сидели на собраниях, голосовали, спорили о деревьях, которые теперь стоят в парке — те самые липы, под которыми я сегодня сидела. Кто-то решил, что они будут здесь. Кто-то проголосовал. И вот — полвека спустя — я сижу под ними и думаю о своей жизни.

Странная мысль. Я тряхнула головой и взялась за каталогизацию.

Вера заглянула в одиннадцать. Кружка чая в одной руке, бутерброд с колбасой — в другой. Подвинула стул, села рядом.

— На.

— Я завтракала.

— Бутерброд с сыром? Не считается. На вот, с докторской, нормальная еда.

Я откусила. Колбаса была тёплая — Вера грела бутерброды на батарее, хотя батареи не работали с апреля. Привычка.

— Что у тебя?

Она смотрела на меня поверх кружки. Глаза острые, карие, с прищуром — Вера всегда прищуривалась, когда подозревала неладное. Пятьдесят восемь лет, два развода, кот Степан и канарейка, которую она назвала Людмилой в честь второго мужа.

— В смысле?

— В прямом. Ты опоздала. Первый раз за четырнадцать лет. У меня память — как у слона. Колись.

— Андрей уехал в командировку. Дети разъехались. Я просто... задержалась утром.

— Задержалась?

Она поставила кружку на стол. Медленно. Не отводя взгляда.

— Лен. Я тебя знаю. Ты не задерживаешься. Ты приходишь за десять минут, протираешь стол, включаешь лампу и раскладываешь карточки. Каждый день. Четырнадцать лет. Я даже часы по тебе проверяю.

— Вер, не начинай.

— Не начинаю! — Она подняла ладони. — Просто спрашиваю. Ты нормально?

— Нормально.

Слово повисло. Я жевала бутерброд и чувствовала, как Вера смотрит. Не отпускает.

— Ну и дела, — она покачала головой. — Нормально. Любимое слово русской женщины. Как дела? Нормально. Как муж? Нормально. Как жизнь? Нормально. А потом — бац — и стоишь в парке в девять утра с мокрой юбкой.

— Откуда ты знаешь про юбку?

— Ленка! У тебя на заду мокрое пятно размером с Тверскую область!

Я фыркнула. Вера хмыкнула. Потом мы обе рассмеялись — тихо, как школьницы на уроке, зажимая рты ладонями, потому что внизу — читальный зал.

— Ладно, — Вера встала, забрала пустую кружку. — Не хочешь говорить — не говори. Но если что...

— Если что — ты первая, кому позвоню.

— Вот тебе и здрасьте. Первая. После мамы, после подруг, после соседки...

— У меня нет подруг, Вер. Ты — единственная.

Она замерла в дверях. Обернулась. Открыла рот — и закрыла. Кивнула. И вышла.

А я сидела и думала: зачем я это сказала? Не потому что неправда — правда. У меня нет подруг. Есть мама, есть коллега, есть муж. Есть люди, которым я звоню по расписанию и говорю «нормально». Но подруга — это человек, которому звонишь в два ночи и говоришь: «Мне плохо», — и он не спрашивает «почему», а говорит: «Еду». Такого человека у меня нет. И я не знаю, когда он исчез. Или его никогда не было.

В час — обед. Пирожок с капустой из кулинарии напротив, чай из термоса. Ела за столом, рядом с протоколами семьдесят третьего года.

В два — звонок. Андрей.

— Доехал.

— Хорошо.

— Тут жара. Тридцать один.

— В Москве тоже тепло.

— Кириллу звонила?

— Ещё нет. Вечером.

— Позвони.

— Позвоню.

— Ну, всё.

— Всё.

Девять слов. Я посчитала. Потом посчитала ещё раз — может, ошиблась. Нет, девять. За столько лет наши разговоры стали телеграммами. Место, дата, состояние, инструкция. Конец связи.

Я положила трубку экраном вниз и посмотрела в окно. Двор, голуби, бак для мусора. Женщина из соседнего дома развешивала бельё на балконе — простыни, наволочки, детские ползунки. Бельё парусило на ветру. Женщина щурилась, поправляла прищепки, отгоняла голубя — привычно, не глядя, как смахивают крошки со стола.

Я тоже так. Каждый день — смахиваю крошки.

Домой шла пешком. Не через метро — по улице, через дворы. Так дольше, но торопиться некуда.

Вот что странно: я ходила этим маршрутом четырнадцать лет — библиотека, метро, дом. Автоматически. Как троллейбус по проводам. А сегодня свернула в переулок и увидела: на стене гаража — граффити. Огромный кот в скафандре, зелёный, с жёлтыми глазами. Рисунку — судя по краске — не меньше года. Я проходила здесь тысячу раз. Не замечала.

У подъезда — старушка с таксой. Такса тянула поводок, старушка упиралась. Молча. Как перетягивание каната без зрителей.

— Добрый вечер.

— Добрый, Леночка. А чего одна? Где Андрей?

— В командировке.

— А дети?

— Разъехались на каникулы.

— Ох. Одна, значит?

— Одна.

— Ну, это ничего. Мой-то помер восемь лет, а я до сих пор одна. Привыкнешь.

Такса рванула. Старушка поехала следом — мелкими шажками, как на лыжах. Я зашла в подъезд.

Квартира. Та же тишина, что утром. Часы, холодильник. Я скинула туфли, прошла на кухню. Открыла окно — воздух тёплый, густой, пахнет тополями. Двор — скамейки, песочница, качели. Те же качели — скрипят, пустые, маятник без маятника.

Я села на подоконник. Ноги свесила наружу — третий этаж, невысоко, но раньше бы не села. Раньше Андрей сказал бы: «Лена, слезь, опасно». И я бы слезла. Не потому что опасно — потому что проще слезть, чем объяснять, зачем сижу.

Позвонил Кирилл. Доехал. Разместился. Общежитие — нормальное. Столовая — сойдёт. Олимпиада завтра. Разговор — минута сорок. Весь в отца. Короткие фразы, конкретика, ни одного лишнего слова. Мой сын. Я его люблю. И иногда мне кажется, что он — копия Андрея, выполненная с такой точностью, что пугает.

Марина. Позвонила сама — голос звенящий, быстрый, тараторит:

— Мам! У бабушки котёнок! Рыжий! Она говорит — приблудный, а я говорю — наш! Можно оставить? Мам? Ну мам!

— Маришка, у бабушки спроси.

— Бабушка говорит — у мамы спроси. Мам, ну пожалуйста!

— Посмотрим.

— Это «да»?

— Это «посмотрим», Марин.

— Ну мааам...

Я улыбнулась. Маринка — это движение, шум, восклицательные знаки, вечный блокнот с рисунками, вечный спор «можно?» — «посмотрим». Когда она в доме — тихо не бывает. Когда её нет — тихо до звона.

Положила трубку. Подтянула колени к груди. За окном солнце садилось — медленно, лениво, и тени от тополей удлинялись, и от этого двор казался другим. Незнакомым. Как будто я сижу в чужой квартире и смотрю в чужой двор.

Мама позвонила ровно в девять. Как всегда.

— Ты ела?

— Ела, мам.

— Что?

— Бутерброд.

— Опять бутерброд?! Лена! У тебя целая кухня, плита, кастрюли...

— Мам, мне одной...

— Что — одной? Борщ свари. Гречку поставь. Не маленькая.

— Завтра.

— Точно?

— Точно.

— Ну смотри. Я прослежу.

Я знала — проследит. Завтра в девять спросит: «Сварила борщ?» И я скажу: «Сварила». И может быть, даже сварю.

Включила телевизор — чтобы было не так пусто. Какой-то фильм, люди разговаривали, смеялись, что-то происходило на экране. Я не смотрела. Легла на диван, натянула плед — Маринин, с котятами, она привезла с ярмарки в прошлом году.

Лежала и слушала, как за стеной бормочет телевизор, как скрипят качели во дворе, как гудит холодильник. Три звука. Три источника. Вся моя вечерняя жизнь.

И я подумала: когда меня спрашивают «как дела?» — я отвечаю «нормально». Мама, Андрей, Вера, соседка — все получают одно слово. Нормально. Девять букв. Ответ на все вопросы. Универсальный. Безопасный. Ничего не значащий.

Но если бы кто-нибудь — хоть раз — спросил не «как дела?», а «что ты чувствуешь?» — я бы не знала, что ответить. Потому что «нормально» — это не чувство. Это — отсутствие чувства. Это — пустая строка в анкете, где должно быть написано что-то живое.

Глаза закрылись. Телевизор бормотал. Плед пах детским шампунем.

Я проснулась в два ночи. На экране — прогноз погоды, женщина показывала на карту и улыбалась. Подушка пахла стиральным порошком. Рядом — никого. На тумбочке — телефон, на экране уведомление от Андрея: «Спокойной ночи». Отправлено в десять тридцать. Я проспала.

Лежала и смотрела в потолок. Трещина в углу — тонкая, похожая на реку на карте. Андрей обещал замазать. Второй год.

Вот она — моя жизнь. Плед с котятами. Трещина в потолке. Сообщение «спокойной ночи», на которое я не ответила. И тишина, такая плотная, что хочется встать и открыть окно — просто чтобы впустить хоть какой-то звук.

Я натянула плед до подбородка. Закрыла глаза.

Завтра — пятница. Работа. Каталоги. Вера со своими историями. Всё как обычно.

Я ещё не знала, что «как обычно» закончится завтра в одиннадцать утра, когда в дверь моего кабинета постучат.