ГЛАВА 2. Трещина
* * *
— Завтра доделаю. Обещаю.
Портрет не ответил. Портреты не отвечают, но я всё равно разговариваю с ними, потому что в подвале, где я провожу по восемь часов в день, больше не с кем. Женщина на мольберте, восемнадцатый век, масло на холсте. Левая щека расчищена: розоватая кожа, мазок по скуле, тень у виска. Правая всё ещё под слоем потемневшего лака, как за мутным стеклом. Половина лица живая, половина мёртвая.
— Завтра возьмусь за правую. Если руки перестанут трястись.
Я держала тампон с растворителем и не двигалась уже четыре минуты. Таймер на запястье, электронный, дешёвый, точный до секунды, показывал 01:17 ночи. Я пришла в мастерскую сразу после разговора с Вахтанговым: спустилась по лестнице, открыла дверь, включила лампу, надела фартук. Привычные действия, от которых руки обычно перестают трястись.
Сегодня не перестали.
Тампон в правой руке, растворитель на ватке, капля стекает к пальцам. Уайт-спирит, резкий, знакомый, мой запах. Три года он мой. Въелся в кожу, в одежду, в волосы, и мама шутила: «Маечка, от тебя пахнет Третьяковкой». Не Третьяковкой. Подвалом аукционного дома «Молоток и Ко», и разница между Третьяковкой и этим подвалом такая же, как между оригиналом и подделкой.
Положила тампон и убрала руки на колени. Кисть в кармане фартука, колонковая, номер два, для тонких линий. Сжала её пальцами, привычно, как курильщик сжимает сигарету. Только я не курю, я кручу кисть. Когда нервничаю, когда думаю, когда хочу что-нибудь разбить, но вместо этого кручу и считаю обороты. Семь. Восемь. Девять.
Хватит.
Встала и прошлась по мастерской. Подвал, двадцать квадратных метров, низкий потолок, трубы вдоль стен, обмотанные утеплителем. Два рабочих стола, дубовых, тяжёлых, с царапинами от мастихинов и ожогами от паяльника. Стеллаж с материалами: банки, бутылки, тюбики, рулоны бумаги — японской, рисовой, папиросной. Четыре лампы дневного света, без мерцания, подобранные лично, потому что при мерцании не видишь полутонов, а полутона — это разница между «восстановить» и «испортить».
Мой мир. Три года. Мой подвал, мои лампы, мои столы. Моя зарплата, сто двадцать тысяч, вдвое больше музейной ставки, которую мне предлагали в Пушкинском после стажировки в Эрмитаже. Я выбрала сюда, потому что здесь материалы, свет и работа, настоящая, руками, каждый день, без бюрократии и очередей на финансирование.
И потому что не спрашивала.
Тысяча девяносто пять дней я спускалась в этот подвал, надевала фартук, брала кисть и работала. Расчищала лаки, укрепляла грунты, чинила трещины, восстанавливала позолоту, подбирала тона капля за каплей, слой за слоем, чтобы портрет восемнадцатого века снова смотрел на зрителя живыми глазами.
И не спрашивала. Откуда портрет. Откуда икона. Откуда серебряный оклад с вмятиной, которую я выправляла три дня, и была ли эта вмятина от удара, от падения или от того, что кто-то сдирал оклад с доски торопливо, в темноте, в чужом храме.
Не спрашивала. Потому что зарплата. Потому что материалы. Потому что мама умерла, а лечение стоило больше, чем музейная ставка за пять лет. Я влезла в долги, мне нужны были деньги, и Вахтангов платил. А я не спрашивала.
Как мама.
Мама. Анна Константиновна Ельцова. Искусствовед. Третьяковская галерея, отдел русской живописи, тридцать лет стажа. Тридцать тысяч в месяц среди картин, которые стоят миллионы. Она водила экскурсии: школьников, студентов, иностранцев. Рассказывала про Левитана, про Серова, про Врубеля. Голос мягкий, с паузами в нужных местах, как будто картина сама диктует ритм. Дети слушали. Взрослые тоже. Мама умела показать то, что глаз пропускает: тень, блик, ту линию, которая делает портрет живым.
Умерла пять лет назад. Каталог выставки на тумбочке, книга о Врубеле, раскрытая на «Демоне сидящем». Тридцать тысяч в месяц, и за лечение платила я, из тех денег, которые зарабатывала здесь, в подвале, у Вахтангова. Не спрашивая.
Крестик на шее, мамин, серебряный, тонкий, с потёртой перекладиной. Она носила его тридцать лет, не снимая, даже в больнице не сняла. Я сняла, когда её не стало. С её шеи на свою. Сначала холодный, потом тёплый. Мамин.
Тронула. Привычка: когда плохо, трогаю крестик. Когда совсем плохо, зажимаю в кулаке, и металл врезается в ладонь, и от этого легче. Не потому что вера. Потому что мама.
Сейчас зажала. Крепко.
Потому что икона. Богоматерь Одигитрия. Шестнадцатый век. Храм Покрова, Дубровка. Я реставрировала её год назад, бесплатно, в выходные, после работы, на своих материалах, потому что у храма нет денег на реставрацию, а икона разрушалась. Трещина на левом углу глубокая, до доски: дерево рассохлось, грунт отслоился, живопись в опасности. Я закрепила японской бумагой, рыбьим клеем, микрокаплями, целую неделю. Оклад серебряный, потемневший, с завитками, каждый из которых я чистила вручную, серебряной пастой, ватной палочкой. Три месяца. Каждые выходные. Автобус до Дубровки два часа, пересадка, потом пешком от остановки до храма, двадцать минут через поле.
Отец Михаил встречал на крыльце.
— Маечка, вы ангел.
— Не ангел, батюшка. Реставратор.
— Какая разница? Ангел тоже руками работает. Чай будете?
Чай с баранками, на крыльце, под деревянным козырьком. Отец Михаил, шестьдесят пять лет, седая борода, глаза добрые и усталые, руки в мозолях, потому что он сам красит стены, сам чинит крышу, сам топит печь. Храм маленький, деревянный, с синим куполом, и на весь приход двадцать три прихожанина, в основном старухи, которые ходят каждое воскресенье.
Я делала то, что умею. Бесплатно. Для храма. Потому что икона, потому что шестнадцатый век, потому что красота, которую нельзя терять.
А теперь красота продана. С молотка. За восемьсот тысяч.
Я села за стол и открыла ноутбук, старенький, с залепленной пластырем клавишей «Д», которая упала месяц назад, а я не починила, потому что лень. На экране каталог аукционного дома «Молоток и Ко». Все лоты за последний год.
Я знаю, как искать. Реставратор — это не только кисть и растворитель. Это глаз, который видит то, что другие пропускают. Трещину под лаком. Подпись под слоем краски. И украденную икону в каталоге аукциона.
Начала с лота тридцать один. Богоматерь. Дубровка. Нашла за десять секунд: фотография в каталоге маленькая, нечёткая, но трещина на левом углу моя. Я её знаю как своё лицо.
Дальше другие лоты. Иконы за последний год. Открыла базу украденных произведений искусства, международную, в открытом доступе. Открыла новостные архивы: региональные газеты, сводки, сообщения. «Ограбление храма в...» — Воронежская область, Тульская, Ярославская, Владимирская.
Час. Два. Три.
Портрет на мольберте смотрел одним живым глазом, второй ждал под лаком.
Я не замечала времени, потому что это было как расчистка: слой за слоем, аккуратно, без спешки, с терпением, которому научила мастерская. Каталог как слой лака, под ним грунт, под грунтом оригинал, грязный, повреждённый, но настоящий.
К четырём утра я нашла семь совпадений. Семь лотов за последний год, которые совпадали с ограблениями храмов. Семь точно, ещё пять вероятно, но нужна проверка, потому что фотографии в каталоге слишком мелкие, а в базах не все украденные иконы зарегистрированы. Районные храмы не всегда подают заявления. Не всегда фотографируют утраченное. Иногда даже не знают, что у них украли.
Лот четырнадцать, Спас Нерукотворный, Тульская область, храм Рождества. Ограбление в феврале, продажа в марте. Месяц. Лот двадцать два, Николай Чудотворец, Владимирская область, деревенская часовня. Ограбление в мае, продажа в июле. Два месяца. Интервал короткий, но не одинаковый: кто-то ждёт, пока шум утихнет, и кто-то считает дни.
Семь точно. Плюс лот тридцать один — восемь. Плюс возможные пять — до тринадцати.
Я сидела и смотрела на экран, на список, на номера лотов, на даты и суммы. На названия храмов — маленьких, деревянных, районных, где батюшки служат за копейки, а иконы висят на ржавых гвоздях, потому что на новые нет денег.
Крестик врезался в ладонь. Я разжала кулак, и на коже остался красный след, перекрестье.
Семь икон. Минимум. Через аукцион Вахтангова. За год.
Три года я работаю здесь. Сколько за три года? Двадцать? Тридцать? Больше?
Сколько из того, что я реставрировала своими руками, своими кистями, своим временем, было краденым? Сколько окладов я чистила, не зная, что их содрали с досок в ночном храме? Сколько трещин я закрепляла, не спрашивая, откуда трещина — от времени или от удара ломом по двери?
Мама бы поняла. Тридцать лет среди картин, которые стоят миллионы, за тридцать тысяч в месяц. Не спрашивала: почему Третьяковка государственная, а билеты по пятьсот рублей, а её зарплата — три билета в день. Водила экскурсии. Рассказывала про Левитана. Умерла с каталогом на тумбочке.
Я не мама. Я спрошу. Я уже спросила. И теперь буду копать.
Закрыла ноутбук и встала. Портрет на мольберте смотрел одним глазом из-под лака.
— Ты подождёшь, — я ему. — Правая щека никуда не денется. А вот иконы из каталога могут деться. Если не поторопиться.
Сняла фартук и повесила на гвоздь у двери, согнутый, ржавый, который я забила сама в первый рабочий день, потому что вешалки не было. Гвоздь.
Мой гвоздь в храме, на котором висела Богоматерь. И мой гвоздь здесь, на котором висит фартук. Два гвоздя. Один пустой. Второй пока нет.
Поднялась по лестнице. Коридор тёмный, гулкий, пахнет старым деревом и пылью. Аукционный зал за стеклянными дверями, пустой, стулья сдвинуты, сцена голая. На сцене нет молотка, его молоток у него, в кабинете или в кармане, с буквой «В», о которой он, наверное, рассказывает каждому новому клиенту. «Вахтангов». «Выручка». «Восемнадцатый век».
«Ворованное» тоже на «В».
Вышла на улицу. Апрель, два часа ночи, воздух холодный, с привкусом бензина и мокрой земли. Фонарь над крыльцом один, жёлтый, мигает. Здание девяностых, кирпич, пластиковые окна, вывеска с золотым молоточком. Промзона на окраине: склады, автосервис, забор с колючей проволокой. Не Эрмитаж. Не Третьяковка.
Три года я хожу мимо этой вывески и не замечаю. Золотой молоточек с латунным блеском, как настоящий, только золото поддельное. Как провенанс «частная коллекция».
Достала телефон и набрала номер. Три гудка.
— Маечка? Ты чего в такое время?
Лена. Подруга, однокурсница, реставратор в музее в Ярославле. Специализация — деревянная скульптура и темпера. Мы учились вместе: она осталась в музее, я ушла к Молотку. За деньгами, за материалами, за лампами без мерцания.
— Лен, не разбудила?
— Разбудила. Но ты же не позвонишь в два ночи просто так. Что случилось?
Я рассказала. Коротко, без деталей, без имён, только суть. Икона. Храм. Аукцион. Список.
Лена молчала. Потом:
— Сколько?
— Семь точно. Может, больше.
— Блядь, Май.
Лена не матерится. Никогда. «Блядь» от Лены — это как крик от немого: если прозвучало, значит, край.
— Что будешь делать?
— Копать.
— Куда? В полицию?
— Нет, пока нет. Мне нужно больше. Семь мало. Фотографии в каталоге мелкие, и мне нужно сравнить их с базами, с отчётами ограблений, с реставрационными актами. Если кто-то из наших реставрировал эти иконы до кражи, будут следы. Мои на Богоматери. Чужие на других.
— Ты хочешь, чтобы я проверила по Ярославской области?
— И Владимирскую. И Тульскую, если сможешь. У тебя доступ к музейным базам, у меня только открытые.
— Май, ты понимаешь, что ты просишь? Если я полезу в базы, останутся следы. Запросы. Логи. Меня спросят, зачем реставратор деревянной скульптуры ищет сводки по ограблениям храмов.
— Скажи, что пишешь научную статью. Ты же собиралась писать про утрату церковного искусства в регионах.
— Собиралась. Три года назад. Забросила.
— Вот и не забрасывай.
Пауза. Лена вздохнула, длинно, с хрипотцой сонной.
— Май, ты же понимаешь, куда это ведёт?
— Понимаю.
— Тебя уволят.
— Пусть.
— А если не уволят, а хуже? Если это не один человек? Если это система? Ты лезешь в чужую нору, и ты не знаешь, кто в этой норе сидит.
— Знаю. Аукционист с голосом бога и совестью чёрта.
— Май, я серьёзно.
— И я серьёзно. Лена, я реставрировала эту икону три месяца. Каждые выходные. Автобус, пересадка, двадцать минут через поле. Я чистила каждый завиток оклада ватной палочкой, и отец Михаил приносил мне чай с баранками, потому что у него ничего другого нет, и говорил, что я ангел. А теперь эту икону продали за восемьсот тысяч рублей, и она висит у какого-то перекупщика на стене, вместо того чтобы висеть в храме. На моём гвозде. И ты мне говоришь «будь аккуратнее»?
Пауза. Лена дышала в трубку тихо и ровно, и я считала её вдохи, как обороты кисти. Четыре. Пять.
— Ладно. Дай мне два дня. И, Май?
— Что?
— Будь аккуратнее. Я знаю, что ты не будешь, но скажи мне «буду», чтобы я могла заснуть.
— Буду.
— Врёшь.
— Вру.
— Спокойной ночи, Май.
— Спокойной ночи, Лен.
Лена повесила трубку, и я стояла на крыльце, под мигающим фонарём, с телефоном в одной руке и крестиком в другой.
Два дня у Лены. Три дня у Вахтангова. Где-то между двумя и тремя у меня будет список. Полный или достаточно полный, чтобы этот список стал бомбой.
А пока домой. Комната съёмная, на четвёртом этаже, без лифта, двенадцать квадратных метров: стол, кровать, стеллаж с книгами и банками. Льняное масло, дамарный лак, скипидар — привычка держать дома запас, как хирург держит аптечку. На стене единственная репродукция, мамина любимая, «Девочка с персиками» Серова. Не оригинал, куда мне. Открытка в рамке, которую я сделала сама из обрезка дуба, отшлифованного и пропитанного маслом.
Открытка стоила двадцать рублей. Рамка — два вечера работы. Картина, с которой сделана открытка, бесценна и висит в Третьяковке, где мама водила экскурсии за тридцать тысяч в месяц.
Легла не раздеваясь, в джинсах, в футболке, в кедах. Кисть на тумбочке рядом с будильником. Крестик на шее. Под закрытыми веками лик Богоматери, тёмный, с трещиной на левом углу, с серебряным окладом, каждый завиток которого мой.
Украденный.
Проданный.
Три года я не спрашивала. Три года расчищала лаки и не смотрела, что под ними. Три года, как мама, работала среди искусства и не замечала, что искусство ворованное.
Хватит.
Завтра портрет, правая щека, слой лака, потом грунт, потом оригинал. И завтра же список: лоты, даты, храмы. Слой за слоем, аккуратно, без спешки, с лупой и терпением.
Потому что я реставратор. Я нахожу оригинал под слоями грязи. Даже если оригинал не тот, который хочется увидеть.
И этот аукцион тоже картина. Снаружи лак и позолота, вывеска с молоточком, каталоги, провенансы, «частная коллекция». А внутри гниль и жуки, и трещины, которые не закрепишь японской бумагой.
Но я попробую.
Слой за слоем. До доски.
