Глава 4

Дома пахло гречневой кашей и напряжением. Поздний вечер – дети давно легли спать, а мы с Ольгой застыли на кухне друг напротив друга. Я только что вернулся – позже обычного. В прихожей всё ещё витал запах чужих духов, и Ольга, конечно, его почувствовала.

– Где ты был?

Её голос звучал тихо, но в этой тихости бушевала буря.

Я молчал. Я действительно задержался на работе допоздна – того требовал один срочный контракт. Но не только: после совещания мы с Мариной вышли вместе из офиса, и я ещё час провёл с ней, сидя в её машине у пустой парковки. Мы просто разговаривали. Просто держались за руки. Просто целовались в темноте. От этой памяти у меня сейчас пересохло во рту.

– Миш, я тебя спрашиваю: ты где был до полуночи? Я звонила тебе три раза, ты не брал трубку.

Ольга повысила голос, срываясь на шёпот.

Я бросил куртку на спинку стула:

– На работе. Мы запускали новый проект, пришлось задержаться. Телефон был на беззвучном, не услышал.

Соврал я, избегая встречаться с её глазами.

Ольга пристально смотрела. Её тёмные глаза метались по моему лицу, словно ища враньё:

– На работе. И никуда больше не заезжал? Никого не встречал?

У меня невольно дёрнулся угол рта. Она всё поняла. Или угадала. Слишком прямой вопрос, слишком опасный.

– Оль, ты о чём? Я же сказал – работа.

Попытался я уйти от ответа, но голос предательски дрогнул.

Она резко отодвинула стул. Накал рос с каждой секундой:

– Думаешь, я ничего не вижу? Ничего не чувствую? Ты приходишь поздно, от тебя пахнет чужими духами, ты смотришь мимо меня. Думаешь, я слепая?

– Тише, дети, – прошипел я, кивая на дверь в коридоре.

За ней – детская, где спали сын и дочь.

Ольга стукнула кулаком по столу – глухо, чтобы не разбудить малышей, но с такой яростью, что ложка подпрыгнула в пустой тарелке:

– Не смей отводить разговор! Ты мне скажи прямо: у тебя есть другая женщина? Да или нет?

Вопрос повис, как петля. Я вдруг понял, что стою на краю пропасти, и дальше прятаться бессмысленно. С тех пор как я вернулся сегодня домой, в груди у меня нарастал тяжёлый ком. Враньё больше не лезло на язык.

Молчание было достаточным ответом. Ольга тихо охнула, прикрывая рот ладонью:

– Господи. Всё-таки. Я так и знала. Чувствовала.

В её глазах за секунду отразилось столько чувств – боль, гнев, страх – что я застыл. Хотел кинуться к ней, успокоить, но не смог сделать ни шага.

– Кто она? Та самая Марина, да? Я же видела, как ты на неё смотрел на корпоративе. Думала, показалось. Оказывается, не показалось.

Выдохнула жена и вскинула на меня взгляд, полный слёз.

Я сморгнул. Меня пронизал холодный ужас. Оказывается, Ольга давно насторожилась. Ещё месяц назад, на корпоративном вечере X6, куда пригласили сотрудников с семьями, она заметила наши с Мариной взгляды. Тогда ничего не произошло – лишь пара ничего не значащих улыбок и рукопожатий. Но, видимо, женское сердце почуяло неладное задолго до факта измены.

– Отвечай! – процедила Ольга, впиваясь пальцами в край стола. – Это она или нет?

– Марина Викторовна, – механически сказал я и тут же прикусил язык.

Сам не ожидал, что произнесу её имя вслух.

Ольга побледнела. В воздухе звенела тишина – настолько, что было слышно, как в радиаторе булькает вода. Наконец жена тихо спросила:

– Ты спишь с ней?

Словно кто-то чужой управлял мною, я кивнул.

Ольга вздрогнула. В её широко раскрытых глазах плеснулось нечто безумное. Она рвано выдохнула, потом бросилась ко мне и замолотила слабыми кулачками по груди:

– Как ты мог?! Как ты посмел! После всего, что мы пережили! После того, как я тебя поддерживала! Как ты мог так со мной?!

Я не сопротивлялся. Её удары были скорее символическими, но каждый попадал в сердце. Я заслужил эту боль.

– Я виноват, – только и прошептал я.

– Виноват?! Да ты нас предал, Миша! Меня, детей! Ради этой начальницы своей, да? Ради какой-то бабы, которую знаешь два месяца?!

Она отступила, тяжело дыша.

– Мы двенадцать лет вместе! Двенадцать лет! Я рожала тебе детей, я ждала тебя ночами, когда ты на дежурствах пропадал! Я терпела твою зарплату, твои проблемы, твоё увольнение! И вот так ты мне отплатил?!

Я молчал, перенося её удары. Что я мог сказать? Что впервые за много лет почувствовал себя живым? Что полюбил, как мальчишка? Любое слово лишь сильнее ранило бы её.

Она внезапно перестала бить меня и устало выдохнула:

– Ты её любишь? Только честно. Хотя бы сейчас не ври.

Мне перехватило дыхание. Я не смог сразу ответить, но, видно, во всём моём облике читался ответ. Ольга зажмурилась, будто от боли:

– Тогда уходи. Убирайся к ней. Раз так – уходи. Нечего здесь делать.

Её плечи поникли.

– Оль, подожди. Давай поговорим спокойно. Может, мы...

– Нет! – она резко перебила. – Никаких «может». Ты уже всё решил за нас обоих. Уходи.

Она отвернулась, закусив дрожащие губы. Я застыл. Меня будто разрывало надвое: с одной стороны жгучая вина перед семьёй, с другой – неудержимое влечение к Марине. Оставаться дальше дома, мучить всех своим присутствием? Или действительно уйти, раз уж разрушил семью своим предательством?

Шорох в дверях прервал мой ступор. На пороге кухни стояла наша шестилетняя дочь в пижаме с мишками. Она испуганно тёрла глаза:

– Мама. Папа. Вы почему кричите? Мне страшно.

Ольга бросилась к дочке:

– Сонечка, милая. Что ты, мы не кричим. Иди спать, ласточка, уже поздно. Всё хорошо.

Но ребёнок не отставал, глядя по очереди на нас:

– Папа, ты уходишь? Ты куда? Ты вернёшься?

Я оцепенел, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Маленькое лицо дочки было таким растерянным и испуганным. За её спиной выглядывал сын – восьмилетний, взлохмаченный, сонный, и тоже встревоженный. Они слышали нас.

– Папа никуда не уйдёт, – через силу улыбнулась Ольга, обнимая Соню за плечи. – Всё хорошо. Тихо, мои родные. Идите, я вас уложу. Это просто взрослый разговор.

Она мягко вытолкала детей обратно в коридор, шепча что-то успокаивающее. Её голос стих в спальне, и наступила тяжёлая тишина. Я опёрся о спинку стула: едва держался на ногах.

Минут через пять Ольга вернулась. Выглядела она измученной и постаревшей лет на десять: по щекам размазались высохшие слёзы, глаза покраснели, но взгляд стал холодным и твёрдым:

– Они уснули снова. Еле успокоила. Саша спрашивал, почему папа кричал. Что мне ему сказать, а?

Её взгляд упал на мой дорожный рюкзак, стоявший у стены. Она резко кивнула на него:

– Собирай вещи.

– Оль, может, утром поговорим? Когда успокоимся?

– Нет. Собирай, я сказала. Ты сам этого хотел. Всё. Конец.

Мне не на что было возразить. Она права: всё разрушено. Осталось лишь уйти достойно.

Я прошёл в спальню и достал чемодан из-под кровати. Руки дрожали, когда я бросал внутрь футболки, носки, бельё. В голове стоял туман. Как будто это происходит не со мной, а с кем-то другим.

На трюмо поблёскивала семейная фотография: мы с Ольгой и детьми прошлым летом на море, все такие счастливые, загорелые. Дыхание перехватило от боли и сожаления. Я отвернулся и застегнул чемодан.

Ольга встретила меня в коридоре. Она уже накинула пальто поверх домашнего халата:

– Я вызвала тебе такси. Надеюсь, хоть к ней ты ночью не пешком пойдёшь.

Я опустил глаза. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда:

– Прости. За всё прости.

Жена никак не отреагировала. Лишь открыла входную дверь. В подъезд ворвался ледяной воздух. Я подхватил чемодан и шагнул на порог. Хотелось хотя бы попрощаться, но горло сдавило, слов не вышло.

– Иди уже, – тихо сказала Ольга мне в спину.

Я вышел. Дверь за моей спиной захлопнулась с сухим щелчком замка. Я замер на площадке, ухватившись за перила. Всего пару минут назад у меня ещё был дом, жена, дети. Теперь – только пустота за этой запертой дверью. Внизу фарой мигнуло подъехавшее такси, и я заставил себя сдвинуться с места.

Марина встретила меня среди ночи распахнутыми объятьями. Такси везло меня через спящий город, и я всё думал: а вдруг она не ждёт, вдруг одумается. Поднявшись на её этаж и увидев Марину на пороге, я почувствовал одновременно облегчение и новый приступ вины. Но стоило ей открыть дверь своей квартиры, как все сомнения рухнули.

Она была в лёгком шёлковом халате, босая, заспанная – но, увидев меня, вскрикнула тихо и прижалась, сотрясаясь от плача.

– Ты пришёл. Ты правда пришёл. Я так боялась, что ты не придёшь.

Я гладил её по спине, бормоча что-то успокаивающее. Мы стояли в прихожей в полутьме, и её слёзы жгли мне плечо сквозь рубашку. Я повторял:

– Всё, всё. Я здесь. Я с тобой.

Не знаю уж кому – ей или себе.

Когда Марина наконец отстранилась, я вытер её влажные щёки ладонями. Она изучила моё лицо покрасневшими глазами:

– Ты правда будешь теперь со мной? Ты уверен? Я не хочу, чтобы ты потом жалел.

– Да. Уверен.

Выдохнул я.

В её квартире пахло ванилью и свежим бельём. Она провела меня в гостиную, усадила на мягкий диван. Просторная, богато обставленная комната казалась нереальной после тесной кухни моего дома, где час назад решилась моя судьба. Здесь всё иначе – новый мир, чужой мир.

Марина принесла плед и горячий чай, но я отказался – внутри всё онемело. Я сидел, глядя, как она суетится, как она дважды уронила ложечку мимо кружки от волнения. Мне хотелось сказать ей, что я разорван надвое. Что половина моего сердца осталась там, в детской комнате, где спят мои дети. Но я молчал.

– Ты сделал правильный шаг, – тихо сказала Марина, присаживаясь рядом и накрывая мою руку своей. – Вам там всем было плохо. И тебе, и ей, и детям. Когда родители несчастны вместе, дети это чувствуют. А здесь у тебя будет новая жизнь. Я постараюсь, чтоб ты не пожалел.

Я кивнул, пытаясь выдавить улыбку. В её словах была правда: мой брак давно трещал по швам. Но почему же так больно на душе?

Ночь мы провели без сна, в обнимку на широкой кровати её спальни. Марина засыпала на несколько минут и вскакивала, проверяя, что я рядом. Мне казалось, я попал в другую реальность. Сладкий женский аромат, чужие простыни, чужие фотографии на комоде – на них Марина с детьми на разных курортах. Новый дом принял меня приветливо, но я не чувствовал себя дома.

Перед рассветом Марина задремала у меня на груди. Я лежал, глядя в потолок. Сердце моё ныло от потери – я лишился семьи. И одновременно билось радостно – рядом со мной была любимая женщина. Странная, гнетущая двойственность.

В ту ночь я так и не сомкнул глаз. Я тихо поднялся, стараясь не разбудить Марину, и прошёл босиком в гостиную. Там, в темноте, опустился в кресло.

«Новая клетка», – почему-то подумалось мне. Да, я покинул одну клетку – семейную, привычную – и сам шагнул в новую, хоть и золотую. Свобода всегда манит, но когда получаешь её такой ценой, невольно задаёшься вопросом: а правильно ли я всё сделал?

Ответа не было. Я вернулся в спальню, где тревожно спала моя новая любовь, и лёг рядом, осторожно обнимая хрупкое тёплое тело. Ради этого стоило разрушить прошлую жизнь. Так ведь?

Вопрос повис в предутренней тишине. И я лежал с открытыми глазами, не находя покоя ни в одном уголке своего измученного сердца.