ПРОЛОГ. «Огнестрел»

Рация хрипнула в три сорок семь.

— Седьмая, на выезд. Огнестрельное, промзона, третий складской у порта. Полиция вызвана.

Тамара уже вскочила.

— Ну началось, — она схватила ключи со стола. — Ночь без вызовов — это ж мечта, да? Нет, блин, обязательно кому-то надо дырку получить.

— Тамар, поехали.

— Поехали, поехали. Как будто у нас выбор.

Я сунула ноги в кроссовки, подхватила укладку и побежала к фургону. В голове — чек-лист. Жгут. Бинты. Обезболивающее. Капельница. Зажимы. Шовный. Перчатки — две пары.

Фургон дёрнулся, и меня швырнуло с сиденья на укладку.

— Тамар, ямы!

— Я объезжаю! Это новые. Старые я уже выучила наизусть.

— Когда-нибудь я сломаю копчик в этом фургоне.

— Динка, ты восемь лет это говоришь. Копчик цел. Нервы — вопрос.

Мы летели по пустому Ростову. Фонари мелькали за окном, как отсчёт — один, два, три — до места, где кто-то лежит с дыркой в теле.

Сотый вызов за восемь лет. Двухсотый. Трёхсотый. Я перестала считать после первого года.

Руки делают. Голова считает. Всё остальное — молчит.

Иначе на скорой не выживают.

Промзона встретила темнотой.

Запах — тяжёлый, речной, с привкусом дизеля. Фонарь горел один на три ангара, и тот — мигал.

Тамара ткнула фарами в просвет между контейнерами.

— Вижу, — она кивнула вперёд. — Машина. Двое.

Чёрная, без номеров, задняя дверь распахнута.

Один — огромный, за метр девяносто. Стоял, прислонившись к контейнеру, держал второго за плечо. Второй — на земле, спиной к ржавому металлу. Ладонь прижата к левому боку. Между пальцами — тёмное, блестящее.

Я вышла из фургона. Щелчок фонарика. Луч — в лицо сидящему.

Остановилась.

Лицо — разрезанное. Шрам, белый, старый, от правого виска через скулу вниз, до подбородка. Нос со сломанной горбинкой. Тёмные волосы, седина на висках, стрижка короткая.

Глаза — светлые. Почти без цвета. Как вода в Дону зимой.

И эти глаза смотрели на меня абсолютно спокойно. Не от шока, не от кровопотери — от привычки.

Я присела рядом. Перчатки. Вторые — сверху.

— Огнестрельное?

— По касательной.

Голос — низкий, ровный. Будто мы обсуждали погоду.

— Давно?

— С полчаса.

— Давление мерить будем?

— Не будем.

— Это я решаю, а не вы.

Он чуть приподнял бровь — ту, над которой начинался шрам. Полмиллиметра. Но я заметила.

— Мерьте.

Я достала тонометр. Манжета на его руке — впритык, бицепс не помещался, пришлось расстегнуть до конца. Сто тридцать на восемьдесят. Для мужика с дыркой в боку — нормально. Ненормально нормально.

— Кровопотеря?

— Терпимо.

— Все так говорят. Обычно — врут.

— Я не все.

Достала ножницы, разрезала футболку. Чёрная, заляпанная, липнущая к телу. Ткань разошлась — и я увидела.

Сухие мышцы. Турник и отжимания, бетонный пол. Наколки от шеи до пояса: кресты, купола, перстни на пальцах. На груди, по центру — чёрный крест. Грубоватый, набитый иглой, не машинкой.

Рана — левый бок, между восьмым и девятым ребром. По касательной, но глубокая, рваная на выходе.

— Шить буду. Обезболю местно, лидокаин.

— Не надо.

Я подняла глаза.

— Без анестезии?

— Без.

Восемь лет. Тысячи пациентов. Ни один не отказывался от обезболивания.

Ни один.

— Вы серьёзно?

— Шей, фельдшер.

Откуда он знает, что я фельдшер? На форме написано? Или — видит. Видит по рукам, по тому, как я держу иглу, по тому, как раскладываю инструменты. Видит — как человек, которого зашивали не раз. И не в больнице.

Я зашила. Семь стежков, кетгутом, мелких и ровных.

Он не двигался.

Ни разу. Мышцы под моими пальцами — горячий камень. Только смотрел на мои руки.

— Больно? — спросила на четвёртом стежке.

— Терпимо.

— Вы это уже говорили.

— У меня небогатый словарный запас на эту тему.

Я чуть не дёрнула нить.

Юмор. От мужчины, которому зашивают бок без анестезии в промзоне, в четыре утра. Сухой, как песок.

На шестом стежке — мышца под пальцами чуть дёрнулась.

— Это — больно?

— Это — щекотно.

— У вас странное определение щекотки.

— На зоне — всё странное.

Тамара за моей спиной закашлялась. Я не обернулась. Дошила. Седьмой стежок — последний. Завязала, обрезала, промокнула.

Закончила. Наложила повязку — плотную, с запасом.

— В больницу нужно. Рентген, возможно трещина ребра.

Качнул головой.

— Не заявляю.

Ни больницы, ни полиции, ни документов. Такие вызовы бывают. Мы приезжаем, делаем работу, уезжаем.

— Подписать нужно отказ.

Протянула бланк. Он взял, расписался — коротко, резко.

Я помогла ему встать. Тяжёлый — литой, как чугун. Горячий. От него шло тепло даже через двойные перчатки.

Запах — кровь, металл, пот. И что-то горьковатое. Крепкая заварка? На промзоне, в три ночи?

Огромный мужик подхватил его с другой стороны. Раненый выпрямился, стряхнул чужие руки.

Я сам.

И пошёл. Тяжело, но ровно. На полпути к машине обернулся.

— Спасибо, док.

— Я фельдшер.

Уголок рта дрогнул. Не улыбка. Тень.

— Спасибо, фельдшер.

Сел в машину. Дверь хлопнула. Фары рассекли темноту. Уехал — тихо, без визга, без газа.

Просто — уехал.

Я стояла у фургона и стягивала перчатки. Правая — в крови.

Тамара выглянула из кабины.

— Кто этот шкаф?

— Пациент.

— Пациент, у которого перстни зоновские? Дина, ты слепая?

— Я фельдшер, Тамар. Мне всё равно, кто он.

— Ага, тебе всё равно. А глаза у тебя сейчас — не «всё равно». У тебя глаза — как у меня, когда Лёшка первый раз на рыбалку позвал.

— Тамара.

— Молчу! Молчу. Поехали.

— Поехали.

Мы ехали по пустым улицам. Тамара молчала. Я — тоже.

Руки ещё хранили его тепло. Не от крови — от кожи.

Кто так смотрит на руки фельдшера, которая зашивает тебе бок в промзоне?

Кто отказывается от обезболивания и при этом шутит на четвёртом стежке?

Через неделю забуду. Новые вызовы, новые ночи, Кирюшка в садике, мама с борщом. Этот мужик со шрамом растворится среди сотен лиц.

Через неделю.

А через неделю — стук в дверь подстанции.

Ночная смена. Я одна. Тамара на вызове с другой бригадой.

Открываю.

На пороге — он. Без крови, в чистой рубашке. Шрам через лицо. Глаза — тишина.

— Перевязку сделаешь, фельдшер? Швы тянут.