ГЛАВА 1. ПОСЛЕ НЕГО

Ольга откусила пельмень, обожглась, зашипела и стукнула ладонью по пластиковому столу так, что подпрыгнул стакан с морсом.

– Чёрт, горячие, — она подула на пальцы, облизнула губу и уставилась на меня тем самым взглядом, от которого хотелось залезть под стол. – Ладно, Лаврентьева. Хватит мять салфетку. Рассказывай.

Я мяла салфетку. Действительно мяла — скрутила её в тугую трубочку, потом расправила, потом снова скрутила. На столе уже лежали обрывки трёх предыдущих салфеток — я их даже не заметила.

– Я нашла его имя в списке.

– Чьё имя? — Ольга подцепила следующий пельмень, но до рта не донесла, застыла с вилкой на полдороге.

– Максима.

Вилка опустилась на тарелку. Ольга откинулась на стуле, скрестила руки на груди и выдохнула — длинно, со свистом, как сдувающийся мяч.

– В каком списке?

– Пациентов реабилитационного центра в Красногорске. Нам предложили сотрудничество, прислали документы, а в списке — он. Имя, диагноз, направление из Твери.

Мы сидели в «Пельменной» на Преображенской площади — нашем месте. Каждые две недели, по четвергам, мы приходили сюда: Ольга брала пельмени с бульоном и клюквенный морс, я — вареники с картошкой и чай. На стене висел телевизор с выключенным звуком — ведущий беззвучно открывал рот, за его спиной мелькала карта с облаками. Меню было написано маркером на белой доске, и «рг» в слове «вареники» стёрлось, так что получалось «ваеники». Это место было некрасивым и честным, как хорошая подруга, — ровно поэтому мы сюда и ходили.

– Так, подожди, — Ольга подняла ладонь, останавливая меня, хотя я молчала. – Максим Орлов. Твой Максим. Тот, который три года назад уехал в Тверь и перестал отвечать на звонки. Этот Максим — сейчас в реабилитационном центре в Красногорске?

– Да.

– И ты увидела его фамилию в рабочих документах?

– Да.

Ольга схватила мой стакан с морсом, отпила глоток — она всегда так делала, когда нервничала, пила чужое — и поставила обратно.

– Ну и дела, Лаврентьева.

На соседнем столике парень в наушниках ел борщ и листал что-то в телефоне. За стойкой толстая повариха в фартуке с пятном от свёклы кричала кому-то на кухню: «Галя, пельмени кончаются, заводи новую партию!» Жизнь вокруг нас была нормальной — борщ, пельмени, Галя. А внутри меня нормального не осталось ничего.

Ольга наклонилась вперёд, упёрлась локтями в стол.

– Рассказывай. Всё. С самого начала. Мне нужно понять, что у тебя в голове, потому что у тебя сейчас лицо, как у человека, который нашёл бомбу в почтовом ящике.

И я рассказала. Не с самого начала — начало мы обе знали наизусть, — но с того места, где это ещё было важно.

Мы познакомились пять лет назад, на дне рождения Лёшки Фролова — общего знакомого, который работал с Максимом на автосервисе, а со мной учился в университете. Лёшка снял беседку в парке Горького, нажарил шашлыков, позвал человек двадцать, и я пришла, потому что Ольга сказала: «Лаврентьева, если ты ещё одну пятницу проведёшь дома с сериалом, я приеду и выломаю тебе дверь». Я пришла, села в углу беседки с бумажным стаканчиком лимонада и думала, как бы уйти через час, никого не обидев.

А потом ко мне подсел мужчина с руками, перепачканными углём от мангала, и сказал: «Вы тут самая трезвая. Это подозрительно.» У него были карие глаза с крапинками у зрачка — я потом всю ночь вспоминала эти крапинки и злилась на себя за то, что вспоминаю.

Через три месяца мы жили вместе. Через полтора года он сделал предложение — на набережной, без кольца, зато с ключами от квартиры, которую мы нашли в Сокольниках. Он стоял, протягивал мне связку ключей и говорил: «Я не умею красиво, Насть. Но квартира — наша. И я — тоже.» Я заплакала, он перепугался, а потом я засмеялась, и он тоже, и дворник, который мёл набережную, посмотрел на нас как на сумасшедших.

А потом — ноябрь. Тот самый ноябрь, три года назад. Он ехал с работы по кольцевой. Грузовик, встречка, удар. Перелом позвоночника — грудной двенадцатый позвонок. Нижняя параплегия. Коляска.

Я узнала из звонка — незнакомый голос, женский, из приёмного отделения больницы, сказал: «Вы записаны как контактное лицо Орлова Максима Андреевича, тридцати пяти лет. Он доставлен к нам после дорожного происшествия. Состояние тяжёлое.» Я стояла в коридоре фонда, прижимала телефон к уху и смотрела на доску с фотографиями подопечных, и в голове было пусто и гулко, как в пустой бочке, в которую уронили камень.

Восемь месяцев я была рядом. Каждый день — больница, потом реабилитация, потом дом. Я научилась менять катетер, разминать ему ноги, которые он не чувствовал, поднимать его из коляски в кровать — он весил девяносто два килограмма, я — пятьдесят восемь, и каждый раз, когда я его поднимала, позвоночник стонал так, что, казалось, сейчас сломается и мой. Я отменяла встречи, не ходила на дни рождения, перестала покупать себе одежду — только лекарства, только расходники, только то, что нужно ему. Похудела на девять килограммов, и Ольга при встрече сказала: «Настя, ты выглядишь как привидение, которое забыло умереть».

А он менялся. Не сразу — поначалу он боролся, ходил на процедуры, ругался с врачами, швырял тарелки и орал: «Я буду ходить, слышишь, буду!» Потом замолчал. Перестал ругаться, перестал швырять, перестал пытаться. Сидел в коляске у окна и молчал часами, и я не знала, что хуже — его крик или его молчание.

В марте, через восемь месяцев после аварии, он посмотрел на меня — впервые за несколько недель — прямо, в глаза — и сказал:

– Уходи.

Я стояла с тазиком, в который только что бросила его грязную футболку. В квартире пахло лекарствами и чем-то кислым — то ли я забыла выбросить мусор, то ли это пах сам воздух нашей жизни, которая протухла и мы оба это знали, но не говорили.

– Что?

– Уходи, Настя. Я не хочу, чтобы ты тратила жизнь.

– Макс, я не трачу...

– Ты тратишь. Я вижу. Каждый день вижу. Ты не спишь, не ешь, не живёшь. Ты просто обслуживаешь меня, как... как сиделка. А я не хочу быть твоим пациентом. Я был твоим мужчиной. Был. А теперь — не мужчина и не пациент, а просто... мебель, которую ты таскаешь с места на место.

Тазик выскользнул из рук. Грязная футболка шлёпнулась на линолеум, и этот звук — мокрый, жалкий — запомнился мне навсегда.

– Макс, я люблю тебя.

– Именно поэтому я прошу — уходи.

Через неделю его мать, Галина Петровна, приехала из Твери. Стояла в дверях нашей квартиры, в своём бежевом пальто, с лицом, высеченным из камня, и смотрела, как я собираю вещи. Она ничего не сказала — просто стояла и смотрела, и от этого молчания было хуже, чем от любых слов. Он уехал с ней в тот же день. Я стояла у окна и видела, как такси забирает его — коляску сложили и засунули в багажник, он сел на переднее сиденье, и я ждала, что он обернётся. Не обернулся.

Он сменил номер. Я звонила — автоответчик. Писала — тишина. Через месяц поехала к Галине Петровне в Тверь, та открыла дверь, посмотрела на меня сверху вниз и сказала: «Он не хочет тебя видеть. Уважь хотя бы это.» И закрыла дверь. Плавно, без хлопка, что было хуже всякого хлопка.

А я — осталась. В нашей ипотечной двушке в Сокольниках, с его ботинками в прихожей, с его магнитом на холодильнике и с его отсутствием, которое занимало больше места, чем он сам когда-либо занимал.

Ольга слушала молча. Пельмени остыли, морс нагрелся, телевизор на стене теперь показывал рекламу стирального порошка — беззвучную, с белозубой женщиной, которая радовалась чистому полотенцу так, будто выиграла в лотерею.

– Настя, — Ольга заговорила тихо, и от этого стало тревожно, потому что Ольга тихо не разговаривала никогда. – Скажи мне одну вещь. Честно. Ты работаешь в фонде, который помогает людям с травмами позвоночника. Ты живёшь в квартире, где стоят его ботинки. Ты не была на свидании три года. Три года, Настя. Ты понимаешь, что ты не живёшь? Ты существуешь вокруг человека, которого рядом нет.

Я потянулась за салфеткой — и обнаружила, что на столе остались только обрывки. Дотянулась до салфетницы на соседнем столе, вытащила новую, стала рвать на полоски.

– Я живу, Оль. Я работаю. У меня фонд, подопечные, обязанности. Я плачу ипотеку, покупаю продукты, хожу к стоматологу раз в полгода. Это — жизнь.

– Это расписание, а не жизнь. Жизнь — это когда у тебя кто-то есть. Не фотографии на доске, а живой человек, который ночью спит рядом и утром крадёт твоё одеяло.

– Ольга, ты юрист, а не психолог.

– Юристы лучше, — она подняла вилку и ткнула в мою сторону, как указкой. – Мы не задаём вопросов, на которые не знаем ответов.

Повариха за стойкой крикнула: «Галя, где пельмени?!» — и Галя из кухни отозвалась: «Иду-у-у!» — протяжно, лениво, как будто пельмени могут подождать, а Галя — нет.

– Тарасова хочет, чтобы я поехала в этот центр. Обсудить сотрудничество.

Ольга прищурилась.

– И ты поедешь.

– Она поручила мне.

– Настя, у тебя в офисе работает Денис. Молодой, исполнительный, влюблённый в тебя по уши — не смотри на меня так, весь мир это видит, кроме тебя. Попроси его. Откажись. Скажи Тарасовой, что у тебя конфликт интересов.

– Я не могу.

– Можешь. Ты просто не хочешь. Потому что хочешь его увидеть.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова — и не нашла ни единого слова, потому что Ольга была права, и мы обе это знали, и ложь в этом месте прозвучала бы так же убедительно, как беззвучная реклама стирального порошка на стене.

Ольга вздохнула. Допила мой морс — весь, до дна, с хлюпаньем через трубочку — и поставила стакан.

– Лаврентьева, я тебя люблю. Но если ты сейчас полезешь обратно в эту историю — я буду смотреть на тебя так же, как смотрю на клиентов, которые подписывают договор, не читая мелкий шрифт.

– То есть — с ужасом и жалостью?

– С ужасом, жалостью и желанием стукнуть по голове папкой.

Я засмеялась. Коротко, без радости, но всё-таки — засмеялась. Ольга улыбнулась краем рта и потянулась за своим пальто на спинке стула.

– Пообещай мне одну вещь, — она застёгивала молнию, не глядя на меня.

– Какую?

– Если поедешь — не забудь, что ты едешь по работе. Не к нему. По работе.

Я пообещала. Ольга ушла, и я осталась одна за пластиковым столом, среди обрывков салфеток, с пустым стаканом от морса, который она за меня выпила, и с тарелкой вареников, к которым так и не притронулась.

На улице шёл мокрый снег. Я шла через Сокольники, мимо тёмных лавочек и фонарей, которые горели через один, и думала: Ольга права. Я не живу. Я три года нахожусь в комнате ожидания и жду чего-то — звонка, письма, стука в дверь — и даже не знаю чего.

А теперь ждать не нужно. Он — в списке. В двадцати километрах от моей двери.

Я знала, что нельзя ехать. Знала головой, животом, каждой косточкой в теле — нельзя. И в пятницу утром уже сидела в электричке до Красногорска.