Пролог

Я стояла у плиты и мешала соус. Томатный, с базиликом – по рецепту из журнала, который вырезала сто лет назад. Бабушкиной деревянной ложкой с обугленным краем, которую давно пора выбросить, но рука не поднимается. Ложка, чугунная сковородка и набор допотопных ситечек – всё, что от бабушки осталось. Всё настоящее в этом доме.

Когда-то мы с Димой мечтали об Италии. Рим, узкие улочки, настоящая паста, фонтан Треви. Потом родилась Маша. Потом Илья. Потом ипотека. Потом всё остальное. От Италии остался только этот чёртов соус.

– Мама, а папа сегодня придёт? – спросила Маша.

Она стояла в дверном проёме – мокрые волосы, футболка, дырявые джинсы. В одной руке учебник алгебры, в другой изгрызенный карандаш. Шестнадцать лет. Глаза отцовские, характер мой. Упрямая до невозможности.

Маша обожала этот соус. Думала, я не вижу, как она таскает ложкой прямо из кастрюли. Макнёт хлебушек, отвернётся – будто великий секрет. Я всегда видела. И всегда делала вид, что нет. Пусть хоть эти тайны у неё будут невинными.

– Он в командировке, милая. С китайскими партнёрами, – сказала я, не оборачиваясь.

Враньё слетело с языка так легко, что стало противно. Я уже мастерски врала своим детям. Каждый день. Про папу, про работу, про то, что всё хорошо. Ложка стучала о край кастрюли – тук-тук-тук – как метроном нашей семейной лжи.

– Опять китайцы... – вздохнула Маша.

Но в этом вздохе было что-то новое. Не просто «ну вот, опять папы нет». Нет – там было подозрение. Усталость. Шестнадцатилетняя девочка, которая чувствует фальшь лучше любого детектора. Она постояла ещё секунду – видно, хотела что-то сказать – потом развернулась и ушла. Запах клубничного шампуня. Подростковая обида, повисшая в воздухе.

Из комнаты Ильи доносилось обычное: взрывы, выстрелы, крики на чужом языке. Тринадцать лет. Я по привычке называла его комнату «детской», хотя он давно уже был ни в детстве, ни во взрослости – где-то между. Голос его ломался: то бас, то фальцет. Вчера он выпрашивал три тысячи на «геймерскую» мышку с подсветкой – такую же, как у одноклассника. Я дала. Потому что ему было важно быть «как все», а я, как всегда, предпочла не замечать очевидного.

Макароны сварились. Обычные рожки из ближайшего «Пятёрочки». Плеснула масла, перемешала – старый трюк, чтобы не слиплись. Дети разошлись по комнатам, я осталась одна.

Выключила телевизор. Попыталась читать, но буквы расплывались. Мысли – как назойливые мухи – крутились вокруг одного. Вокруг Димы.

Последние месяцы он жил где-то мимо нас. В субботу обещал «съездить на дачу» – вернулся через шесть часов без грязи на ботинках и без запаха костра. Сказал, что проверял яблони в саду. Я не поверила. В воскресенье весь день прятался за телефоном: часами сидел на балконе, разговаривал шёпотом, молча печатал сообщения, когда я была рядом. «Проблемы с поставкой, задерживается контейнер», – объяснял с улыбкой. Улыбка была фальшивая. Я это видела. И молчала.

А ещё у него был второй телефон. Дешёвый, из-под прилавка у метро, за три тысячи. Я видела его разок мельком в кармане куртки и решила, что это старая модель, которой он не пользуется. Может, стоило залезть в прихожую и проверить. Может, стоило давно уже перестать делать вид, что всё нормально.

Но я закрыла блокнот с мыслями и пошла спать.

Сердце сжималось от предчувствия, которое я не могла назвать словами. Холодильник гудел на кухне. Кран капал. Тишина шептала мне одно и то же: «Он не дома. Он не дома. Он не дома».

Рано утром зазвонил будильник. Я и так не спала.

Его сторона кровати пустая. Пижама аккуратно сложена, подушка взбита – как в гостинице. Он не приходил. Вообще не приходил.

Я прошлась по квартире. Куртки нет. «Наверное, на даче», – говорила я себе, хотя уже не верила ни единому слову. В ванной – его бритва с засохшей пеной. В холодильнике – тарелка вчерашних макарон, нетронутая, затянутая плёнкой. Он даже не поел. Он просто не собирался возвращаться.

Но это понимание придёт позже.