ПРОЛОГ. Два звонка
Плитка шестьдесят на шестьдесят, керамогранит, цвет — «слоновая кость». Заказчица выбирала три недели, поменяла решение четыре раза и в итоге взяла ту, которую я предложил с самого начала. Так бывает с людьми, у которых денег больше, чем вкуса, и времени больше, чем дела. Я к таким привык. Они платят — я кладу. Всё остальное — не моя забота.
Я вдавил плитку в раствор, провернул чуть влево, выровнял по крестикам и снял излишки шпателем. За спиной Руслан долбил штробу под проводку, Тимур таскал мешки с клеем из коридора, и радио орало какую-то дрянь, которую ни один из нас не слушал, но которую никто не выключал, потому что без неё тишина на объекте давит хуже, чем шум. Тишина — это когда думаешь. А на стройке думать некогда, на стройке — работать.
Телефон завибрировал в левом кармане. Левый — грозненский. Я вытер руки о штаны, достал. Хеда. Имя на экране — четыре буквы, и от этих четырёх букв рука замедлилась, потому что Хеда звонила редко. Писала — «получила, спасибо, дети здоровы». Звонила — когда случилось что-то, чего в сообщение не уложишь.
Принял вызов и отошёл в коридор, где было чуть тише, если не считать Тимура с мешками.
— Аслан. Ибрагим в больнице.
Голос ровный. Без дрожи, без паузы, без лишнего слова. Хеда всегда так говорила, когда всё по-настоящему плохо. Если кричит и плачет — значит, ерунда, переживёт. Если спокойна — значит, держится за край, и край тонкий.
— Что с ним?
— Аппендицит. Осложнения, перитонит. Сейчас оперируют. Мама со мной.
Перитонит. Я не врач, но слово знал. На стройке один парень — Магомед из Шали — рассказывал, как у его сына лопнул аппендикс, и потом две недели в реанимации, и счёт шёл не на дни, а на часы. Часы. У моего сына — часы.
— Когда?
— Час назад привезли. Врач Ахмедов, четвёртая городская. Приезжай. Сегодня.
Я привалился плечом к стене. Обои содраны до бетона, под ногами строительная пыль, в воздухе — взвесь от штробореза. Ибрагим. Девять лет, худой, как жердь, вечно в синяках от футбола во дворе. Коленки ободранные, на правой — шрам от прошлого лета, когда упал с велосипеда. Я знал этот шрам по фотографии, которую прислала Хеда: «Упал, зашили, всё нормально». Нормально. Её любимое слово.
— Приеду.
Нажал отбой. Сунул телефон обратно в левый карман, и тут же завибрировал правый. Правый — московский. На экране — Вера. Буквы подпрыгивали от вибрации, и я секунду смотрел на имя, прежде чем принять, потому что между двумя звонками прошло ровно столько, сколько нужно, чтобы положить один телефон и достать другой. Ни секунды перерыва. Как будто два города договорились и ударили одновременно.
— Аслан, у меня кровь. Я вызвала скорую. Пожалуйста, приезжай.
Её голос — другой. Тонкий, высокий, с той интонацией, которую я слышал только однажды, когда она обожглась утюгом и не кричала, а звала тихо, как зовут, когда не верят, что кто-то услышит. Пятый месяц. Кровотечение на пятом месяце — это угроза. Это может быть что угодно, и ни одно из этих «что угодно» не бывает пустяком.
— Где ты?
— Дома. Скорая едет. Приезжай, пожалуйста.
— Еду.
Нажал отбой. Правый карман. Левый карман. Два телефона, два голоса, два слова «приезжай», и между ними — две тысячи километров, два с половиной часа лёту, и я один.
Тимур прошёл мимо с мешком на плече, глянул:
— Аслан Рамзанович, раствор сохнет. Там ещё два ряда до порога.
Я кивнул. Вернулся в ванную. Взял плитку из коробки — шестьдесят на шестьдесят, «слоновая кость», четыреста двенадцать рублей за штуку, в партии сорок восемь плиток, три с запасом на подрезку. Я знал эти цифры, потому что считал всё, всегда, автоматически, как дышал. Деньги, метры, литры раствора, часы в сутках, рейсы до Грозного, дни до следующей поездки. Цифры держали мою жизнь, как арматура держит бетон. Без них — конструкция рассыплется, и останутся только чувства, а чувства — ненадёжный материал. Из чувств дом не построишь.
Вдавил плитку в раствор. Ровно. По уровню. Снял лишнее. Пальцы делали работу сами, а голова считала уже другое. Рейс в Грозный — вечерний, в девятнадцать сорок, если не раскупили. Такси до аэропорта — час с пробками, полтора без. Если выехать через двадцать минут, успею. Вера — в двадцати минутах отсюда, но скорая уже едет, и что я сделаю там, чего не сделают врачи? Ничего. А в Грозном — сын, которому режут живот, и жена, которая не плачет, и мать, которая стоит рядом с Хедой и молчит, и от этого молчания хочется сесть на пол и не вставать.
Я поставил вторую плитку. Третью. Руки работали, а я думал, и мысли шли не волнами, не вспышками, а столбиком, как в смете: позиция первая, позиция вторая, итого.
Позиция первая: Ибрагим. Операция. Перитонит. Ребёнку девять лет. Хеда одна. Мать рядом, но мать — не хирург. И не муж. И не отец.
Позиция вторая: Вера. Пятый месяц. Кровотечение. Скорая едет. Ей двадцать девять, она в Москве без родных, без подруг, которые бы приехали по первому звонку. Она ждёт меня. Она всегда ждёт меня, и я всегда прихожу, потому что это — часть конструкции, часть расписания, часть лжи, которую я строил четыре года.
Итого: я не могу быть в двух местах. Впервые за четыре года это стало не вопросом логистики, а вопросом, на который у меня нет ответа. Потому что логистика — это когда ты раскладываешь дни по полочкам и каждому городу, каждой женщине, каждому ребёнку отводишь свою клетку в календаре. А когда оба звонят одновременно, и обоим плохо, и оба говорят «приезжай» — логистика не работает. Логистика рассчитана на штатный режим. На аварийный — не рассчитано ничего. Потому что аварию нельзя запланировать, нельзя вписать в блокнот, нельзя разнести по двум столбикам. Авария — это когда всё, что ты строил, рушится, и ты стоишь в чужой ванной с плиткой в руке и понимаешь: ты — не строитель. Ты — тот, кого сейчас завалит.
Руслан заглянул в ванную.
— Я закончил штробу. Что дальше?
— Грунтуй. Потом протяни провод до щитка. Тимур поможет.
— А ты?
— Мне нужно уехать.
Он кивнул и ушёл. Не спросил куда, не спросил зачем. Руслан работал со мной третий год и давно перестал спрашивать. Уехал — значит, дело. Вернётся — значит, решил. А если не вернётся — значит, не решил, и это тоже нормально, потому что на стройке нормально всё, кроме брака. Брак — не прощают. Ни в работе, ни в жизни. А я — допустил и там, и там.
Я положил шпатель на ведро с клеем, вымыл руки в ведре с водой и вытер о тряпку, которая когда-то была полотенцем. Два телефона в двух карманах. Два города. Два «приезжай». И одно тело, которое не умеет раздваиваться, хотя четыре года я пытался доказать себе обратное. Четыре года я жил как два человека, думал как два человека, врал как два человека. А теперь — два человека позвонили одному, и одному стало нечем отвечать.
Пока шёл к машине по лестнице — считал ступени. Двадцать четыре. Шестой этаж, без лифта, потому что в этом доме лифт на ремонте третий месяц, и жильцы носят мебель на себе, и мы носили мешки с цементом по этим ступеням на своих спинах, и каждый мешок — двадцать пять кило, и за день — сорок мешков, тонна. Я знал эти цифры. Цифры — то, что я знал лучше всего на свете. Лучше, чем своих детей. Лучше, чем своих жён. Лучше, чем самого себя.
А вот что делать, когда два голоса говорят одно слово, — этого я не знал. И никакая арифметика не помогала. Потому что арифметика — для задач с одним правильным ответом. А здесь — два неправильных. И выбрать нужно один.
