ГЛАВА 2. Своё дело
Альбина Рашидовна подняла аренду кресла в ноябре — на пятнадцать процентов, без предупреждения, без переговоров. Повесила объявление на зеркало в подсобке: «С 1 декабря новые условия. Несогласным — удачи в поисках». Я прочитала, сняла листок, сложила вчетверо и убрала в карман фартука. Промолчала, потому что спорить с Альбиной — как торговаться с погодой: бесполезно и унизительно.
Вечером, дома, я сидела на кухне и считала. Тетрадка в клетку, карандаш, калькулятор на телефоне. Выручка за месяц — сто двадцать тысяч. Минус шестьдесят процентов Альбине — семьдесят две. Осталось сорок восемь. Минус материалы — пятнадцать. Минус аренда квартиры — двадцать пять. Минус еда, проезд, телефон. Итого на руках — три-четыре тысячи, если повезёт, если ни один зуб не заболит и ни одна подошва не отклеится. Восемь лет работы, тридцать лет жизни, золотые руки — и четыре тысячи в остатке. Цена одного маникюра.
Магомед зашёл на кухню, когда я дописывала последнюю строчку. Посмотрел на тетрадку через моё плечо.
— Что считаешь?
— Считаю, сколько я стою. Получается — мало.
Он налил чай, поставил передо мной чашку, сел напротив. Молчал, пока я не подняла глаза. Перебирал чётки под столом — я слышала тихое пощёлкивание зёрен.
— Открой своё. Я помогу.
Три слова. Он произнёс их так, как говорил «давай распишемся» — без нажима, без пафоса, без театральной паузы. Как будто открыть салон — то же, что починить кран. Есть проблема, есть инструмент, есть руки.
— На какие деньги? У меня накопления — миллион двести. Это на оборудование, если повезёт. А аренда? А ремонт? А налоги, лицензии, мебель?
— У меня есть. У тебя — опыт и клиенты. Вместе хватит.
Я отодвинула тетрадку и думала: мечта, про которую я перестала мечтать лет пять назад, потому что мечтать — больно, а работать — привычно. Своё дело. Свой салон. Свои стены, свои правила, своё имя на вывеске. Не «Лайм» с Альбиной и её шестьюдесятью процентами, а что-то, что принадлежит мне.
— Ты уверен?
— Уверен.
— Магомед, это не кран. Это деньги, аренда, ответственность. Если прогорим...
— Не прогорим. Ты — мастер. Клиентки за тобой пойдут. Остальное — мои заботы.
Я молчала неделю. Не потому что сомневалась в нём — потому что сомневалась в себе. Восемь лет в чужом кресле, на чужой территории, по чужим правилам. Я привыкла быть наёмной, привыкла к потолку, который не пробиваешь, а обживаешь. А тут — потолок убирают, и над головой столько воздуха, что кружится голова.
Через неделю:
— Давай попробуем.
Он кивнул. Без «ура», без объятий, без восторга. Кивнул и на следующий день привёз папку с распечатками объявлений об аренде коммерческих помещений.
Помещение нашли на третьей неделе поисков. Первый этаж жилого дома на Профсоюзной, отдельный вход с улицы, три комнаты: зал, подсобка и крошечный санузел. Витрина — широкая, стеклянная, с подсветкой. Прежний арендатор — зоомагазин, от которого остались царапины на полу и объявление «продаём хомяков» на входной двери, приклеенное скотчем и пережившее три сезона.
Арендодатель — Лариса Петровна Сидорова, пятьдесят восемь лет, сухая, прямая, с короткой стрижкой и привычкой смотреть поверх очков так, что хочется выпрямить спину и доложить обстановку. Бывшая предпринимательница: двадцать лет торговала текстилем, закрылась в кризис, осталось помещение, которое сдавала и контролировала с военной дисциплиной.
Она провела нас по комнатам, показала счётчики, проверила трубы, постучала по стенам.
— Зоомагазин ушёл с долгом. Я не люблю долги. Платите первого числа, до обеда. Задержка — штраф. Вторая задержка — расторжение. Вопросы?
Магомед протянул руку.
— Договор на моё имя. ИП. Всё официально.
Лариса Петровна пожала руку, посмотрела на меня:
— А вы?
— Я — мастер. И управляющая.
— Понятно. Две женщины в салоне — это управление. Мужчина в салоне — это деньги. Бывает.
Она вышла за договором, а я стояла в пустом зале, где ещё пахло хомяками — не романтично, не «ароматом уюта», а именно хомяками, кормом и опилками, — и думала: «мужчина — это деньги». Лариса Петровна произнесла это без осуждения, как диагноз. И диагноз царапнул — легонько, вскользь, как пилка по кутикуле, когда рука дёрнулась.
Договор аренды — на имя Магомеда Расуловича Гаджиева, индивидуальный предприниматель. Я стояла рядом, пока он подписывал, и смотрела, как ручка ставит закорючку на строке «арендатор». Не мою закорючку.
— Так проще, — он объяснил вечером. — У тебя нет ИП, регистрация — месяц-полтора. Я оформлю быстро, через бухгалтера. Потом перепишем на тебя.
— Когда потом?
— Через полгода. Когда встанем на ноги. Сейчас главное — запуститься.
Логика звучала ровно. ИП — его, потому что у него зарегистрировано на торговлю, добавить вид деятельности — дело одного дня. У меня ИП нет, регистрировать — время, нервы, очереди в налоговой. Он берёт на себя бумаги, я — работу. Разделение труда. Муж и жена. Одна команда.
Я кивнула. Не спорила. Потому что спорить — значит не доверять. А я доверяла. Он починил кран, починил шкаф, починил мою жизнь. Зачем ему обманывать с бумагами?
Ремонт занял три недели. Расул приезжал помогать — молчаливый, тощий, с руками, запылёнными от строительных смесей. Работал на стройке на окраине, но для брата — бесплатно, без вопросов. Выносил мусор, красил стены, монтировал полки. Я красила вместе с ним — молча, потому что Расул разговаривал ещё меньше Магомеда, а с женой старшего брата — совсем замолкал, будто боялся обронить лишнее слово, как роняют инструмент в тишине.
Магомед контролировал финансы. Оплачивал рабочих — электрика, сантехника, плиточника. Оплачивал материалы — краску, плитку, гипсокартон. Оплачивал мебель — маникюрные столы, лампы, стерилизатор, витрину, кассовый аппарат. Деньги текли из его рук, как вода из починенного крана — ровно, уверенно, в нужном направлении.
Я отдала ему свои накопления на третий день ремонта. Миллион двести тысяч. Восемь лет работы — каждый месяц по десять-пятнадцать тысяч в конверт, конверт в ящик комода, ящик на замок. Наличными, пачкой, в полиэтиленовом пакете.
— Расписку написать?
Он посмотрел на пакет, потом на меня.
— Ди, зачем расписка между мужем и женой?
Я убрала руку с пакетом и протянула ему. Он взял — легко, одной рукой, будто миллион двести — не восемь лет моей жизни, а сумка из магазина. Положил в барсетку, застегнул молнию — тихий, аккуратный звук, как точка в конце предложения.
Мне стало неловко. Не от того, что отдала, — от того, что подумала про расписку. Как будто взвесила отношения на аптекарских весах и нашла недовес. Он — муж. Он чинит, платит, организует. Считать деньги с мужем — это как проверять ему карманы: унизительно и бессмысленно. Если начал проверять — значит, уже не доверяешь.
Я доверяла. И в этом доверии — вся ловушка.
ИП зарегистрировано на Магомеда Расуловича Гаджиева. Кассовый аппарат — на него. Расчётный счёт в банке — на него. Лицензия — на него. Договоры с поставщиками — на него. Чеки за оборудование — на его имя.
Мой трудовой договор лежал в тонкой папке между договором аренды и актом приёмки помещения. «Фёдорова Диана Андреевна, мастер маникюра, совмещение с обязанностями управляющей. Заработная плата — двадцать тысяч рублей». Минимальная, «для налоговой», объяснил его бухгалтер — рыжий парень в очках, который приезжал раз в месяц и складывал бумаги в папки с аккуратностью, от которой хотелось нанять его архивариусом.
— Через полгода перепишем ИП на тебя. Сейчас — запускаемся.
Полгода. Он говорил «полгода» так уверенно, что я записала дату в тетрадку — ту самую, в клетку, где считала свою стоимость. Июнь. В июне — переоформление.
Июнь прошёл. Июль. Август. Сентябрь. Я не напомнила. Он не предложил. Мы молчали — он, потому что удобно, я — потому что неловко. Тетрадка лежала в ящике комода, на том месте, где раньше лежал конверт с деньгами. Пустой ящик, полная тетрадка.
День открытия — двенадцатое марта, суббота. Я не спала ночь перед этим — не от волнения, а от того, что трижды перепроверяла раскладку лаков на витрине. Тридцать два оттенка на верхней полке — от нюда до чёрного, по теплоте и насыщенности, как учили на курсе мерчандайзинга, который я прошла за свои деньги три года назад. Двадцать на средней, расходники — внизу, за стеклом. Три рабочих места: моё — у левой стены, Настино — у правой, третье — для приходящего мастера, пока пустое. Зона ожидания — диван, журнальный столик, три журнала, которые никто не будет читать.
Катю я наняла администратором за неделю до открытия. Двадцать семь лет, бывший продавец в магазине косметики, тихая, исполнительная, с привычкой грызть колпачок ручки и краснеть, когда к ней обращались по имени-отчеству. Она пришла на собеседование в чёрном свитере, с резюме на одной странице и выражением лица, которое говорило: «Пожалуйста, возьмите, я очень стараюсь, и мне некуда идти».
Я взяла её за десять минут. Потому что знала это выражение — видела его в зеркале восемь лет подряд.
Первая клиентка — Оля, подруга из ЗАГСа. Пришла «для удачи», села в кресло, положила руки на валик.
— Мне — красный. Яркий. Чтоб видно из космоса.
Я покрыла ей ногти, и пока сушила под лампой, что-то щёлкнуло — не в лампе, а внутри, в том месте, где копятся мечты, которые устали ждать. Мой стол. Моя лампа. Мой лак. Моя клиентка. Стены, которые я красила своими руками. Витрина, которую расставляла три часа. Вывеска над входом: «Диана». Моё имя.
Катя за стойкой записывала следующую клиентку — голос ровный, уверенный, без «пожалуйста, возьмите». Она уже менялась, и это значило, что салон менял не только меня.
Магомед приехал вечером. Осмотрел зал — молча, как всегда. Провёл рукой по столешнице, проверил замок, заглянул в кассу.
— Сколько сегодня?
— Восемнадцать тысяч. Семь клиенток.
Он кивнул. Не улыбнулся, не поздравил, не сказал «молодец» — и мне не нужно. Кивок Магомеда стоил дороже чужих аплодисментов.
— Теперь — твоё дело. Работай.
Моё. Впервые в жизни — моё. Я закрыла салон в девять, вышла на улицу и посмотрела на витрину. Подсветка горела мягким белым, сквозь стекло виднелись полки и мой силуэт — уставший, с тёмными кругами, но живой.
Следующие месяцы работали на меня. Клиентки шли — по рекомендации, по отзывам в сети. Запись на неделю вперёд, потом — на две. Я наняла вторую мастерицу, Свету, двадцать четыре года, быстрые руки и привычка болтать с клиентками так, что те возвращались не за маникюром, а за разговорами. Выручка росла, и я вела её в тетрадке — параллельно бухгалтерии рыжего парня в очках.
Магомед уезжал. Раз в месяц, на три-четыре дня. Махачкала, Дербент, «поставщики, логистика, партнёры». Возвращался с гостинцами — урбеч, сушёная хурма, козинаки в промасленной бумаге. Я выкладывала гостинцы на стол, заваривала чай и не спрашивала подробностей. Он звонил матери каждый вечер — ровно в девять, как мать звонила мне по средам. Уходил в комнату, говорил по-аварски минут пять-семь, перебирая чётки, и возвращался. Я слышала тихий стук зёрен через стену и его голос, ставший мягче — не московский голос, а домашний, для тех, кого он знает с детства.
Телефон зазвонил в воскресенье утром, когда Магомед вышел в душ. Номер — незнакомый, с дагестанским кодом. Я взяла, потому что телефон лежал рядом и мог быть по делу.
— Магомед дома?
Женский голос. Пожилой, властный, с акцентом, от которого русские слова звучали угловато.
— Да, сейчас позову. Вы...
— Ты — Диана? Московская?
Пауза. Не враждебная — оценивающая.
— Да, я Диана.
— Угу.
Гудки. Она повесила трубку, не дождавшись Магомеда. Я положила телефон на стол и села.
«Московская». Не «невестка». Не «дочка». Не «жена сына». «Московская» — как кличка, как бирка на чемодане: «место назначения — Москва, содержимое — временное». Свекровь Зубайра — маленькая женщина с тяжёлым узлом волос на затылке, которую я видела на одной фотографии и слышала сорок секунд. Этого хватило, чтобы понять: слово «невестка» она не произнесёт, пока не решит, что я его заслуживаю. А может, не произнесёт никогда.
Магомед вышел из душа, увидел телефон на столе.
— Кто звонил?
— Твоя мама, наверное. Женщина с дагестанским номером. Спросила тебя, назвала меня «московская» и повесила трубку.
Он взял телефон, набрал номер, ушёл в комнату. Говорил по-аварски, тихо, минуты три. Чётки стучали быстро — значит, разговор нервный. Вернулся.
— Мама. Проверяла, как дела. У неё характер.
— Я заметила.
Салон работал. Деньги шли. Муж уезжал и возвращался. Всё выглядело правильно — как уравнение, в котором все переменные на месте и ответ сходится.
Почти. Если не считать того звонка, того слова — «московская» — и того, как Расул однажды вечером, помогая перетаскивать коробку с лаками из машины в подсобку, бросил через плечо:
— Ставь сюда, вторая знает, где место.
Я остановилась с коробкой в руках.
— Вторая — что?
Он развернулся, и на лице проступило то, что бывает, когда язык обогнал мозг: белый, растерянный, с глазами, которые метались между мной и дверью.
— Вторая... комната. Подсобка. Вторая дверь направо.
— Расул.
— Направо, Диана. Вторая дверь.
Он забрал у меня коробку, отнёс сам и ушёл, не попрощавшись. Я стояла в коридоре и крутила кольцо на указательном пальце — быстро, зло, пока серебро не нагрелось от трения. Не обручальное — своё, то, которое было на мне до Магомеда и останется после, если «после» когда-нибудь наступит.
«Вторая». Не «вторая дверь». Он поправился слишком быстро, слишком старательно, и от этого старания слово зазвучало громче, чем если бы он просто промолчал.
