ГЛАВА 2. Общее дело

Три месяца — это много или мало?

Мало — чтобы узнать человека. Много — чтобы решить, что ты его уже знаешь, и на основании этого решения отдать ему все свои деньги. Я решила за три месяца, и это решение стоило мне миллион восемьсот тысяч рублей, два года жизни и веру в то, что слово «семья» что-то значит, когда его произносит мужчина, у которого уже есть другая семья.

Аслан переехал ко мне на Бауманскую в конце мая. Ночевать через день и возвращаться к себе «на другой конец города» — глупо и дорого, и он предложил: «Давай я перевезу вещи, пока мою квартиру ремонтируют?» Его квартира, как он объяснил, стояла на ремонте: подрядчик затянул сроки, пол не залит, ванна не подключена. Логично. Я не проверяла — ни адрес, ни подрядчика, ни ремонт. Мне не пришло в голову проверить.

Комната в двенадцать квадратов приняла его вещи покорно. Его — куртка на вешалке, кроссовки у порога, зарядка на тумбочке, половина шкафа. Не густо для мужчины, который, по его словам, жил в Москве четвёртый год. Полшкафа — три рубашки, два костюма, джинсы, футболки. Ни фотографий, ни магнитиков на холодильнике, ни записной книжки — ни единой вещи, которая говорит: у меня есть прошлое, и вот оно — на этой полке. Человек без прошлого. Или человек, который своё прошлое спрятал так тщательно, что оно помещается в карман.

— Я не барахольщик, — объяснил он, когда я спросила, почему так мало вещей.

Мы стояли на кухне, он разбирал пакет с продуктами — хлеб, сыр, чай, — и расставлял по полкам аккуратно, с теми промежутками, которые говорят о привычке к чистоте.

— Два костюма, джинсы, рубашки. Зачем мне гардеробная? Главное — голова и руки, остальное — мишура.

— У тебя даже фото нет. Ни одного.

— Зачем фото? Я — здесь. Ты — здесь. Живое лучше, чем на карточке.

Он обнял меня со спины, уткнулся подбородком в макушку — привычный жест, его фирменный, от которого мне становилось спокойно. Я не стала расспрашивать.

В июне он заговорил о мойке.

Мы лежали в кровати — той самой, раскладной, которая по утрам превращалась в диван и скрипела при каждом повороте, — и он рисовал на потолке невидимую схему, водя пальцем по воздуху. Четыре линии — четыре бокса. Прямоугольник — зона ожидания. Точка — автомат. Я лежала на его плече и смотрела, как палец чертит линии, и мне казалось, что я вижу будущее. Наше будущее.

— Четыре поста мойки, один для детейлинга, зона ожидания с телевизором и автоматом. Аренда бокса в промзоне — не в центре, а на востоке, ближе к МКАДу, где народ с машинами и без понтов.

— Звучит дорого. А люди? Кто будет мыть?

— Найдём. Узбеки, таджики — работящие, не пьют, берут немного. Троих хватит на четыре поста. А ещё — детейлинг. Полировка, нанокерамика, защитные покрытия. Люди платят тридцать тысяч за одну машину. Тридцать тысяч — за два часа работы.

— Тридцать тысяч? — я села в кровати. — Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, Саш. Рынок растёт. Москва — город машин. А хороших моек — мало.

— А ты? Ты один будешь всё тянуть?

Он помолчал — не театрально, по-настоящему, как молчат, когда подбирают слова, чтобы не спугнуть.

— Я хочу, чтобы мы — вместе. Не «я один». Мы. Ты — реклама, соцсети, клиенты. Ты же это умеешь, Саш. Я видел, как ты ведёшь страницы для своих заказчиков. Это — талант.

Талант. Он назвал это талантом — то, за что мне платили пятнадцать тысяч и что я считала рутиной. Ни один клиент не говорил «спасибо» за мою работу. Ни Дима, ни Антон, ни Лёша не говорили «талант». А Аслан — сказал.

— Часть денег есть. Отец оставил, брат ведёт сервис, с него — процент. Но не хватает. Мне нужен партнёр. Не инвестор, не кредитор — партнёр.

— Сколько нужно?

— Миллион восемьсот для старта. Аренда, оборудование, ремонт, первый месяц зарплат.

— Аслан, это... это все мои деньги. И ещё — кредит.

— Я знаю, Саш. Поэтому всё оформлю на себя — ИП, договор аренды, расчётный счёт. Тебе не надо голову забивать бухгалтерией, там куча бумаг, отчётность, проверки. Ты — творческая часть, я — административная. Мы же семья.

Семья. Мы не расписаны, не обвенчаны, не провели никах. Мы живём вместе три месяца — и мы семья. Потому что он так сказал. И мне этого хватило.

— А оформить на двоих? Как партнёрство?

Он сел. Серьёзный, спокойный, деловой.

— Саш, я узнавал. Оформить на двоих — это ООО, два учредителя, нотариус, устав, юрист. Месяц волокиты, пятьдесят тысяч только на документы. А ИП — за день. Бесплатно. Потом перепишем, когда дело встанет на ноги. Обещаю.

— Потом?

— Потом. Через полгода, когда будет что переписывать.

Потом. Я привыкла к этому слову, как привыкают к скрипу двери: слышишь, раздражает, но рукой не двигаешь — потому что дверь пока открывается, и скрип — терпимый.

Я думала три дня. Лежала без сна, считала, прикидывала: кредит — миллион, ежемесячный платёж — тридцать две тысячи. Из накоплений — триста пятьдесят тысяч, то, что осталось после покупки машины. Машину — продать, «Хёндэ» белый с царапиной на бампере, за который я торговалась, за который Аслан лазил под капотом. Продать можно за четыреста пятьдесят — покупала за столько же, марка ликвидная, пробег не вырос. Итого: миллион кредит, триста пятьдесят свои, четыреста пятьдесят за машину. Миллион восемьсот.

На четвёртый день я позвонила в банк. Кредит одобрили на миллион — справку о доходах я предоставила за последний год, заказы на продвижение шли ровно, и банк посчитал это стабильным доходом. Машину продала — покупатель, пожилой мужчина из Подольска, долго разглядывал царапину на бампере, но я честно рассказала про движок — Асланова проверка, — и он согласился.

Итого: миллион восемьсот тысяч.

Я перевела деньги на его карту в три захода — банк не давал отправить сразу. Семьсот тысяч. Шестьсот. Пятьсот. Каждый перевод подтверждала кодом из сообщения, и каждый раз палец зависал над кнопкой «подтвердить» на полсекунды дольше, чем нужно. Не потому что сомневалась — потому что сумма на экране выглядела нереальной. Семьсот тысяч одним нажатием.

Маме я не сказала. Лене — тоже. Лена сказала бы: «Оформи хотя бы расписку». Мама: «Александра, ты что творишь?». И обе были бы правы. Но правда мне не подходила. Мне подходила другая история — та, которую рассказывал Аслан: мы — партнёры, документы — формальность.

Я нажала «подтвердить». Три раза.

Июль. Мы нашли бокс.

Промзона на востоке Москвы, между складом электроники и мастерской по ремонту катеров. Длинный одноэтажный ангар с железными воротами, бетонный пол, потолок с трубами, стены в разводах от старой краски. Когда мы вошли впервые, я подумала: здесь невозможно ничего построить. Через месяц — тут стояло оборудование, висела вывеска, и в зоне ожидания работал автомат.

Арендодатель — Геннадий Петрович, лысый мужчина в жилетке с карманами. Он ходил по боксу, стучал по стенам кулаком и приговаривал:

— Тут сухо, тут — подтекает, но пустяк, заделаете. Вентиляция рабочая, электрика — менять, но не вся. Двести пятьдесят в месяц, договор на год с пролонгацией. Предоплата — за два.

Аслан кивнул. Тихо, с полуулыбкой:

— Двести тридцать. Первые два месяца — двести, пока ремонт.

Геннадий Петрович достал сигарету, покрутил в пальцах, не закуривая.

— Двести сорок. И первый месяц — двести десять. Последняя цена.

— Идёт.

Пожали руки. Геннадий Петрович посмотрел на меня.

— Жена?

Аслан положил руку мне на плечо.

— Партнёр.

— Договор на кого?

— На меня. ИП «Дзагоев Аслан Русланович».

— Ладно. Завтра подпишем.

Мы вышли. Я щурилась, глядя на ангар, который через месяц станет мойкой.

— А почему не «жена»? — я спросила у него. — Он спросил — жена. Ты мог сказать — жена.

Аслан остановился. Посмотрел на меня — прямо, серьёзно, без полуулыбки.

— Потому что пока — не жена. Партнёр. Скоро — жена. Обещаю.

— Скоро — это когда?

— После мойки. Откроем, запустим, первый месяц отработаем — и в мечеть. Никах. По-настоящему.

— А ЗАГС?

— И ЗАГС. Потом. Сначала — никах, потом — ЗАГС. Для меня — никах важнее. Перед Аллахом — это серьёзнее, чем перед тётенькой в ЗАГСе.

Я рассмеялась. Он — тоже. И я не заметила главного: он опять отложил. «После мойки». «Потом». «Сначала». Каждый раз — ещё одна ступенька, и каждый раз кажется, что последняя. Но за ней — следующая. И следующая. И ты поднимаешься, поднимаешься, и не замечаешь, что лестница ведёт в стену.

Август прошёл в ремонте.

Я научилась разбираться в шлангах высокого давления, узнала, чем нанокерамика отличается от жидкого стекла, и могла на слух определить, работает ли компрессор. Аслан приезжал к семи утра, уезжал в одиннадцать вечера. Я — рядом, с камерой и ноутбуком: снимала ремонт для соцсетей, вела страницу во ВКонтакте, отвечала на запросы. «Когда откроетесь?» — «В сентябре!» — «А цены?» — «Скоро!»

Рабочие — Бахтияр, Рустам и Дима — клали плитку, варили каркас, тянули проводку. Дима — русский парень из Орехово-Зуева, курил у ворот и опаздывал. Бахтияр — молчаливый, крепкий, работал за двоих. Рустам — тоже молчаливый, но иногда улыбался, когда я угощала его чаем.

К концу августа бокс выглядел как мойка. Четыре поста с оборудованием, зона детейлинга, зона ожидания — четыре стула, стол, автомат, телевизор на стене. Я повесила фотографии «до и после» — машины, которые Аслан отполировал для демонстрации, — тусклый капот превращался в зеркало.

Однажды вечером — мы заканчивали, Рустам подметал, Бахтияр сворачивал шланги — Аслан подошёл ко мне. Посмотрел на экран ноутбука — страницу мойки во ВКонтакте.

— Ты — лучший специалист по продвижению.

— Я — твоя жена.

Он улыбнулся. Но не поправил. Не сказал «да, жена» и не сказал «пока нет». Просто улыбнулся и полистал дальше. И я не заметила этого молчания. Потому что молчание Аслана всегда выглядело как согласие.

Первое сентября. Мойка «Блеск» открылась в понедельник. Шарики, вывеска, фото. Первый клиент — белый седан. Аслан лично помыл. Я сняла ускоренную съёмку, тридцать секунд. К вечеру — четыреста просмотров. Через месяц — четыре тысячи. Подписчиков больше тысячи, клиентов — пятьдесят в неделю.

Выручка росла. Четыреста тысяч первый месяц. Шестьсот — второй. Восемьсот — третий. Чистыми — немного, аренда и зарплаты съедали львиную долю, но тенденция грела.

Я работала каждый день. Без выходных, без зарплаты, без договора. Вела соцсети, отвечала клиентам, договаривалась о рекламе, считала расход химии, заказывала расходники, разбиралась с претензиями. Один раз мужчина звонил двадцать минут и кричал про царапину на диске, — я слушала, извинялась, предложила бесплатную полировку, и он согласился, и стал постоянным клиентом. Аслан об этом звонке не узнал — я справилась сама.

Я справлялась. Я — партнёр. Мы — команда.

На бумаге я — никто. Ни договора, ни доли, ни трудовой. Ни одного документа.

— Зачем тебе оформление? Мы же семья. Потом оформим, когда дело встанет на ноги.

— А если не встанет?

— Встанет. Я тебе обещаю.

Я верила. Потому что верить — проще, чем проверять. И потому что каждый вечер он обнимал меня, и говорил «мы — команда», и целовал в макушку. И этого хватало. Мне — хватало.

Октябрь. Вечер. Съёмная однушка в Люберцах — мы переехали из коммуналки в июле. Пятьдесят тысяч в месяц — с карты мойки, то есть с моих денег, хотя я тогда так не думала. Я привезла свой плед, свою подушку, свою кружку с отколотой ручкой.

Аслан лежал на спине, листал телефон. Я прижалась к его плечу и думала о завтрашних сторис — полировка фар, новая услуга.

— Саш, я хочу поговорить.

— О чём?

— О нас. Я хочу, чтобы мы были семьёй. По-настоящему.

— Ты про ЗАГС?

— Я про никах. Сначала — перед Аллахом. Это — важнее. А потом — ЗАГС, штамп, всё как положено.

— Когда?

— В ноябре. Через месяц. Я уже договорился с имамом.

— Ты договорился? Не спросив меня?

Он повернулся. Взял мою ладонь, положил себе на грудь.

— Спрашиваю сейчас. Саша, выходи за меня. Перед Аллахом. Потом — перед ЗАГСом. Потом — перед всем миром. Но начнём — с главного.

Штамп — формальность. Эту фразу через два года будут зачитывать в зале суда. «Штамп — формальность» — и поэтому Александра Ермакова не имеет права ни на что.

Но в ту ночь я думала о другом. О том, что этот мужчина хочет на мне жениться. Пусть не через ЗАГС — он хочет, чтобы я стала его женой. Никто раньше не хотел.

— Хорошо. Давай никах.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом ему в шею, и мне казалось: вот оно, вот та жизнь, которую я искала с тех пор, как отец закрыл за собой дверь.

— Скоро всё оформим. Штамп, всё как положено. Обещаю.

— Когда?

— Потерпи. Сначала — никах. А потом — ЗАГС.

Я закрыла глаза. Терпела. Верила. Ждала.

Я отдала ему всё: деньги, время, труд, себя. А взамен получила обещания. Они не весят ничего — ни в суде, ни в банке, ни на весах, которые отмеряют, кто кому должен.

Обещания. Формальность. Потом.