ГЛАВА 2. Вахта

Пять лет назад я перестала считать дни до его приезда и начала считать дни между звонками.

Разница — огромная, и понимаешь ты эту разницу не сразу, а постепенно, как понимаешь, что зима наступила: не по первому снегу, а по тому, что пальцы перестали гнуться и батареи в доме холодные третий день, а ты всё ещё ждёшь, что кто-то включит отопление. Когда считаешь до приезда — живёшь ожиданием, и в этом ожидании есть радость, предвкушение, смысл. Ты готовишь его любимое, убираешь дом, покупаешь Амине новые колготки, потому что он заметит, что на старых — зашитая дырка на колене, и скажет: «Мадина, почему у ребёнка колготки штопаные?» — хотя он ни разу не сказал, но я на всякий случай покупала новые, потому что так устроена жена, которая ждёт: готовится к встрече, которой может не быть, как суеверный человек стучит по дереву — не потому что верит, а потому что боится не постучать.

Когда считаешь дни между звонками — ты не живёшь, а фиксируешь. Понедельник — звонил. Вторник — нет. Среда — нет. Четверг — голосовое: «Привет, солнце, замотался, целую детей». Голосовое — это когда человек не хочет разговаривать, но хочет, чтобы ты знала, что он помнит. Суррогат присутствия, тень вместо тела. Пятница, суббота — тишина. Воскресенье — видеозвонок на три минуты, из которых минуту Магомед ревёт, потому что не узнаёт мужчину на экране, и Руслан говорит: «Ну что он, Мадина, покажи ему меня нормально», — а я молча поворачиваю телефон и держу перед лицом сына, который отворачивается и тянет ко мне руки, потому что мама — рядом, а папа — в экране, а экран — это не человек, экран — это картинка, которая говорит и исчезает.

Амине пять. Она ходит в подготовительную группу, и воспитательница говорит: «Умная девочка, только тихая очень, всё сама, ни у кого не просит помощи, даже если не дотягивается до полки — подставит стул, залезет, возьмёт и поставит стул обратно, как будто ничего не было». Я киваю. Смотрю на себя — и вижу: в неё. Ни у кого не просит. Всё сама. Тянет лямку молча, как упряжная лошадь, которая забыла, что бывает жизнь без телеги.

Магомеду год. Он встаёт, держась за край дивана, и идёт — три шага, четыре — и падает, и смотрит на меня с таким изумлением, будто мир предал его лично, нарушил договор, который они заключили при рождении: ты, мир, будешь ровным, а я буду по тебе ходить. Я снимаю на телефон и отправляю Руслану. Он отвечает через четыре часа: «Молодец!» — и нарисованный палец вверх. Четыре часа. Картинка с пальцем. Сын впервые пошёл — первые шаги, те самые, которые родители запоминают на всю жизнь, — а отец отвечает через четыре часа нарисованным пальцем.

Деньги приходили. Это было важно, это было конкретно. Двадцать тысяч в месяц. Иногда — двадцать пять. «Дела идут, только раскручиваемся, скоро будет больше», — говорил Руслан, и слово «скоро» сводило мне скулы, как от кислого.

Двадцать тысяч — это свет, газ, вода, еда на месяц, если экономить. Мяса — два раза в неделю. Амине — тетрадки и карандаши. Магомеду — смесь и памперсы. Себе — ничего. Я не помнила, когда покупала себе что-нибудь. Зимой пальцы трескались до крови — от стирки, от воды, от холода, — и я заклеивала трещины пластырем и работала дальше, и каждый раз, когда пластырь отклеивался и трещина снова открывалась, внутри отклеивалось что-то вместе с ним — кусок терпения, клочок веры, остаток «скоро».

Шила. Это спасало. Соседки приносили платья, юбки, шторы — за триста-пятьсот рублей за заказ. За месяц набегало три-пять тысяч — мои, заработанные, настоящие. Из них я откладывала по пятьсот: в жестяную коробку из-под печенья на верхней полке шкафа, за стопкой постельного белья. Руслан не знал. Свекровь не знала. Моя копилка, моя тайна, моя единственная свобода.

В ноябре он приехал. Впервые за пять месяцев. Я готовилась не с радостью, а с тревогой — как к проверке. Дом чистый? Дети ухоженные? Я — в порядке?

Он вошёл с сумкой, загорелый, бородатый, в новой куртке — тёмно-синей, с блестящей молнией, не той, в которой уезжал. Новая куртка — новый мужчина. Обнял Амину, подхватил Магомеда, поцеловал меня — в щёку, мимоходом.

— Как вы тут?

— Нормально.

— Выглядишь усталой.

— Я не устала.

— Ладно. Что на ужин?

Три вопроса. Ни одного — про меня. «Как вы тут» — обобщённо. «Выглядишь усталой» — констатация. «Что на ужин» — главное. Я стояла перед ним в перешитой кофте, с пластырями на пальцах, — и он спросил, что на ужин.

Три дня. Он пробыл три дня. Первый вечер — играл с Аминой, хвалил рисунки, и она светилась. Магомед сначала прятался за мою ногу, потом осмелел, принёс машинку — синюю, с одним колесом. Руслан взял машинку, катал по полу, и Магомед хохотал, и всё выглядело нормально, как в семье, и от этой нормальности мне хотелось кричать, потому что нормальная семья не собирается раз в пять месяцев.

Второй вечер мы сидели на кухне. Дети спали. Чай, чуду — яблочное. Он жевал и листал телефон.

— Руслан.

— М?

— Когда ты вернёшься?

— Мадина, ну что ты опять. Дело раскручивается. Ещё немного.

— Ты говоришь «ещё немного» уже два года.

— Потому что два года — это и есть немного.

— Для тебя — немного. Для Магомеда — вся жизнь. Он родился — и ты уехал. Он не знает, как это — когда папа дома.

Он положил телефон экраном вниз.

— Он маленький. Вырастет — поймёт.

— А Амина? Она вчера спросила: «Мам, а папа с нами живёт или в гости приезжает?»

— И что ты ответила?

— Что ты работаешь далеко. Что скоро вернёшься.

— Ну вот. Правильно.

— Руслан, это неправильный ответ. Это — ложь. И я устала врать детям. Мне тридцать один год. Я живу в твоём доме, рядом с твоей матерью, с твоими детьми, и шью по вечерам, чтобы хватало на молоко. А ты — в Москве. В новой куртке. С чистыми руками. Когда, Руслан? Когда — домой?

Он взял чуду, откусил, жевал долго. Потом:

— Я всё делаю для вас. Деньги присылаю? Присылаю. Подарки привожу? Привожу. Что тебе ещё нужно?

Я хотела сказать: тебя. Мне нужен ты. Здесь. Каждый день. Не раз в пять месяцев. Не деньги, не подарки, не шаль, а ты — живой, тёплый, который вечером приходит с работы и ест мой хинкал, и мы ложимся спать рядом, и утром я вижу твоё лицо первым, а не пустую подушку.

Не сказала. Потому что знала ответ: «Потерпи. Ещё немного. Скоро».

На третий день он уехал. Амина не помахала — стояла во дворе, сунув руки в карманы, и смотрела, как машина выезжает за ворота. Молча. Пятилетняя девочка, которая уже не верит в «скоро».

Я подошла, присела перед ней.

— Он вернётся, солнышко.

Она посмотрела на меня — серьёзно, по-взрослому:

— А зачем?

Я не нашла, что ответить. Обняла её, и она прижалась лбом к моему плечу, тонкая, тёплая, — и мы стояли так посреди двора, две девочки, старшая и младшая, обе — на ногах, обе — без него.

В декабре деньги пришли с задержкой — пятнадцать тысяч вместо двадцати. Я позвонила.

— Трудный месяц. Аренду подняли.

— Мне не хватает на молоко для Магомеда.

— Я пришлю ещё. На днях.

Прислал через неделю — пять тысяч. Итого двадцать, но по частям, с паузой, с унижением просить.

Я достала жестяную коробку. Пересчитала: одиннадцать тысяч шестьсот рублей. Мои. За год шитья при свете настольной лампы, по пятьсот с заказа, когда получалось — по тысяче, если заказ крупный. Одиннадцать тысяч — это запас. Не свобода, не независимость — запас. На один месяц, если он перестанет присылать совсем. Если — не когда. Хотя граница между «если» и «когда» с каждым месяцем становилась тоньше.

Зайнап — соседка, через два дома — приходила часто. Два-три раза в неделю, с пирогом или просто так, посидеть, попить чай. Зайнап — из тех женщин, которые знают всё про всех, но рассказывают не сразу, а порциями, как дают лекарство: сначала — безобидное, потом — погорче, потом — то, от чего не уснёшь.

В январе она пришла без пирога. Без улыбки. Села за стол, сложила руки.

— Мадина, я тебе кое-что скажу, и ты на меня не обижайся.

— Говори.

— Жена Ахмеда в Москве была. Видела Руслана. С женщиной. Молодая, светленькая. Он держал её за руку.

— За руку?

— Не за локоть, не за плечо — за руку. Как держат свою.

Я держала чайник — белый, с облупленным носиком, свадебный подарок. Поставила. Аккуратно, на подставку — тряпичную, которую Амина сшила мне на восьмое марта, неровными стежками.

— Мало ли. Может, знакомая по работе.

— Мадина...

— Руслан — не такой. Он — мой муж. У нас — дети.

— Я не говорю, что «такой». Я говорю — что видели.

— А я говорю — что верю мужу.

Зайнап замолчала. Посмотрела на меня. Не с жалостью — с тем спокойным терпением, которое одна женщина оказывает другой, когда понимает: не готова.

— Ладно, Мадина. Может, и не такой.

Ушла. Я вымыла за ней чашку и села за стол. Внутри — сдвиг, крошечный, как трещина в фундаменте, которую не видно, но дом уже стоит иначе. «Держал за руку». Три слова, которые Зайнап положила на стол, как кладут хлеб, — бери, когда проголодаешься.

Вечером открыла его страницу в сети. Новое фото: ресторан, он сидит боком. На столе — две тарелки. Два бокала. И у второго — розовая салфетка, свёрнутая треугольником, нетронутая. Кто-то сидел напротив. Кто-то, кого нет на снимке. Призрак, который занимает место, принадлежащее мне.

Позвонила.

— Ты был в ресторане?

— С Ахмедом. По работе.

— Там две тарелки.

— Потому что нас было двое. Ты что, следишь за мной?

— Нет. Просто спросила.

— Вот и не спрашивай ерунду. У меня работы по горло.

Отключился. Я положила телефон экраном вниз — так же, как он клал, когда я спрашивала неудобное. Одинаковый жест: спрятать экран, спрятать правду, спрятать того, кто сидит напротив.

Ночью написала: «Скучаю».

Ответ — через три часа: «Я тоже. Скоро приеду».

Полночь. Раньше он в полночь спал. Теперь — бодрствовал. Что он делал эти три часа? С кем? Где?

После того визита в ноябре он приехал ещё дважды — на два дня в феврале, на сутки в мае. Каждый раз — короче. Каждый раз — дальше, хотя расстояние не менялось. Потом приезды прекратились совсем. Четыре года назад — последний раз. Двадцать четыре часа, из которых одиннадцать он сидел за столом с телефоном в руке и смотрел мимо меня, мимо детей, мимо стен — туда, где его ждала другая жизнь.

Я ждала. Это моя работа — ждать. Не знала, что жду того, кто уже ушёл. Не ногами — решением. Ушёл тихо, не хлопнув дверью, а просто перестав в неё входить.