ГЛАВА 2. Переезд

Я упаковала жизнь в четыре коробки и два пакета.

Первая коробка — Тимофеева: конструктор, динозавры (семь штук, он пересчитал и выдал мне опись, «мам, запиши, а то потеряются»), подушка-крокодил, которую он таскает с трёх лет и без которой не засыпает, и рисунки, стопка, перетянутая резинкой. Верхний — тот самый, с тремя фигурками. Третья без лица. Я положила его аккуратно, лицевой стороной вниз, как кладут фотографии, на которые не хочешь смотреть, но выбросить не можешь.

Вторая коробка — рабочая: папки, документы, ноутбук, зарядка, печать ИП, степлер (свой, не офисный; к чужим степлерам у меня нет доверия с третьего курса, когда Светка Комарова заклинила мой реферат казённым степлером и я сдавала его на скрепках). Третья — бытовая: полотенца, тарелки (те, которые я купила сама, не из набора, каждую отдельно, на рынке у Которосли, у женщины, которая делает их вручную, с неровными краями и синими полосками, потому что ровные тарелки из магазина — как ровные люди: предсказуемые и скучные), кастрюля, сковорода, приправы. Четвёртая — одежда. Два пакета — обувь и книги.

Кактус ехал отдельно, на переднем сиденье такси, пристёгнутый ремнём, в горшке с трещиной, которую я заклеила изолентой полтора года назад и так и не заменила. Водитель посмотрел на кактус, на меня, на четыре коробки в багажнике и не спросил ничего. Ярославские таксисты — люди мудрые: не спрашивай, не соврут.

Квартира Максима встретила нас тишиной. Той тишиной, которая бывает в помещениях, где человек присутствует, но не живёт. Где спит, ест из микроволновки, уходит в шесть утра, возвращается в одиннадцать вечера, и между уходом и возвращением — пусто. Мои туфли на коврике у двери стали первой женской обувью, которую эта прихожая видела, наверное, с тех пор, как ушла Юля. Или до Юли. Или никогда. Прихожая не рассказывала, а я не спрашивала.

Тимофей вошёл первым. Снял ботинки привычно, не развязывая (шнурки внутри), поставил ровно у стены. Огляделся, прошёл по коридору, заглянул в кухню (чайник, микроволновка, стол без скатерти, без тарелок, с кольцом от кружки на столешнице) и вернулся в комнату.

— Мам.

— Да.

— А где кровать?

Диван. В комнате стоял диван, продавленный справа, с пледом, свёрнутым в валик на подлокотнике, с подушкой в углу. На столе рядом лежали чертежи, образцы дерева (три бруска разного цвета, от светлого до тёмного), каталог мебельной фурнитуры с загнутыми углами и чашка, пустая, с коричневым кольцом внутри. На стене висела фотография: мужчина старше Максима лет на тридцать стоит перед зданием цеха с ключами в руке, в рабочей куртке, и улыбается широко, зубасто, той улыбкой, которая бывает у людей, когда они держат в руках своё.

— Кровати нет. Но будет.

Максим появился через час. Я слышала дверь, шаги, как он снимает ботинки (тяжёлые, рабочие, с грохотом — левый, потом правый, потом шорох носков по паркету). Он вошёл в кухню, где я уже расставила свои тарелки с неровными краями и синими полосками на ту полку, где раньше стояли его две кружки и пакет с сахаром.

— Ты переставила кружки.

— Они стояли на полке для тарелок. Кружки на верхнюю, тарелки на нижнюю. Логика хранения.

— У меня своя логика.

— У тебя хаос. Пункт 3.4 контракта: обеспечение нормальных бытовых условий. Хаос — не нормальные условия.

Он прислонился к дверному косяку плечом, скрестив руки. Рубашка рабочая, закатанные рукава; на запястье полоска от часов, которые он снимает в цехе (ремешок натирает, кожа под ним светлее). Посмотрел на тарелки, на кастрюлю, которую я поставила на плиту, на приправы, расставленные в ряд по алфавиту — базилик, кориандр, куркума, паприка. Я расставляю приправы по алфавиту, потому что так нахожу быстрее и потому что мама расставляла так на камбузе трамвайчика, между солью и перцем. Я переняла — как перенимают жесты, привычки, способы держать чашку: не выбирая, а впитывая.

— Ты готовишь?

— Через день. По чётным. По нечётным заказываю. В контракте не прописано, но ребёнку нужна горячая еда, а твоя микроволновка — не кухня.

— Я ем на фабрике.

— А Тимофей не на фабрике. Тимофей здесь. С динозаврами, с конструктором, с подушкой-крокодилом и с привычкой ужинать в семь.

Максим промолчал, отвернулся к окну, потом обратно. Руки по-прежнему скрещены, но иначе: не «я слушаю», а «я думаю и, пока не придумал, молчу».

— Марина. Мне нужно на фабрику. Заказ горит, слесарь на больничном, второй цех без присмотра. Я вернусь поздно.

— Возвращайся. Ключ у меня. Тимофей ляжет в девять. Ужин на плите.

— Ты оставишь мне ужин?

— В контракте не прописано. Но приготовлю на троих. Третья тарелка на столе.

Он посмотрел на стол. На три тарелки с неровными краями и синими полосками, которые я поставила. Три, не две. И вилки, и ложки, и салфетки (бумажные, белые, стопкой, — я купила по дороге, потому что у Максима салфеток не нашлось, как не нашлось скатерти, прихваток и второго полотенца).

Три тарелки на столе, за которым он ел один три года. Или не ел — перехватывал, разогревал, запивал чаем и уходил к чертежам, к каталогам, к фотографии отца на стене.

— Спасибо.

Одно слово, короткое, из тех, которые он произносит быстро, как вбивает гвоздь: один удар, точно. Но другое. Не деловое «спасибо» за документы, за проверку контрагента, за выигранный суд. Из тех, у которых нет пункта и нет абзаца. Просто — спасибо. За тарелку. Третью.

Он ушёл. Дверь хлопнула не от злости, а от сквозняка: в этой квартире тянет между кухней и коридором, я заметила сразу — дверь не закрывается до конца, косяк перекошен, петли старые. Ещё один пункт в мой невидимый список «починить», который я веду с момента, как переступила порог.

Тимофей сидел в комнате на полу среди коробок. Разложил динозавров в ряд по размеру, от большого к маленькому, и вёл перекличку: «Тирекс — здесь. Стегозавр — здесь. Трицератопс — здесь. Птеродактиль — здесь. Диплодок — здесь. Бронтозавр — ...мам, где бронтозавр?»

— В рюкзаке. Карман слева.

— Бронтозавр — здесь. Все на месте. Мам, а куда мою кровать?

— Кровать будет. Пока спишь со мной. На диване.

Он принял это как принимает всё временное: без возражений, с кивком, с деловитостью человека, привыкшего переезжать, перестраиваться, засыпать на новом месте. Мы переезжали трижды за его шесть лет: из маминой квартиры в съёмную, из съёмной в свою (ипотека, двушка на Московском, первый взнос — мамины сбережения, «Маришка, возьми, мне на трамвайчике хватает»), и вот — из своей сюда, к мужчине, за которого я вышла замуж утром и с которым по контракту проживу шесть месяцев. На диване. Без кровати.

Вечером я приготовила ужин: картошка с курицей, просто, быстро, из тех блюд, которые делаю, когда некогда думать — почистить, порезать, забросить в духовку, засечь сорок минут. Тимофей поел, рассказал мне про то, что диплодок самый длинный, «но не самый тяжёлый, мам, самый тяжёлый — аргентинозавр, он как десять слонов», и ушёл чистить зубы. Я стояла на кухне с тряпкой в руке перед столом, на котором три тарелки (одна нетронутая, его, третья), и смотрела на часы. Девять — Тимофей спать. Максим не вернулся.

Тимофей заснул на диване под моим пледом, с крокодилом под мышкой. Я села за стол Максима, за чертежи и каталоги, которые сдвинула к краю, освободив место для ноутбука. Открыла рабочую почту: четырнадцать писем, два от клиентов, одно от Лены — «Марина Олеговна, как вы? Я связала вам ещё один шарф. Серый. На всякий случай.» На всякий случай. Лена вяжет мне шарфы, как другие ставят свечки: с верой, что поможет, и с пониманием, что вряд ли.

В одиннадцать — ключ в замке. Шаги, тяжёлые, медленные, из тех, которые бывают, когда человек устал не ногами, а всем: спиной, плечами, тем местом между лопатками, которое ноет, когда целый день на ногах, между станками, между проблемами, между заказчиком, который требует, и поставщиком, который задерживает.

Максим вошёл в кухню и увидел тарелку. Третью, на столе, под салфеткой. Я сидела за ноутбуком, в свете экрана, с чашкой чая (своей, из своей коробки, с трещиной на ручке — сестра-близнец кактусового горшка).

— Ты не спишь.

— Работаю. Два договора на утро.

— А это?

— Ужин. Разогрей три минуты.

Он подошёл к столу, снял салфетку, посмотрел на тарелку с неровными краями, синими полосками, с картошкой и курицей, которые я приготовила четыре часа назад и оставила под салфеткой, на столе, в чужой квартире, для мужчины, который мой муж по контракту и мой клиент по привычке.

Сел. Молча. Разогревать не стал — ел холодное, медленно, вилкой, глядя в тарелку. Я смотрела в ноутбук. Между нами стол с чертежами (его), договорами (моими), кактусом (нашим, теперь) и с тишиной. Той, в которой два человека не разговаривают, но присутствуют, и от этого присутствия тишина становится другой — не пустой, а населённой.

— Марина.

— Да.

— Картошка хорошая.

— В контракте не прописано.

— Я не про контракт.

Пауза. Я закрыла ноутбук, не потому что закончила (не закончила), а потому что его голос, тот, который я слышала два года на переговорах, на встречах, по телефону — «Марина Олеговна, проверьте пункт четыре», «Марина Олеговна, заберите документы» — сейчас звучал иначе. Тише. Ниже. Без «Олеговна».

— Спасибо.

Второй раз за день. Он отодвинул тарелку. Пустую.

— Чай?

— Чай.

Я поставила чайник. Он повернул голову к окну — к февральской черноте за стеклом, к фонарям внизу, к Ярославлю, который спал. Фабрика не спала, потому что ночная смена работала, и он знал, что работала, и ему нужно было быть там, но он — здесь.

— Максим.

— Да.

— Тимофей спит на диване с крокодилом. Ему нужна кровать. Детская, с бортиком, или чердак, как у нас дома: наверху спит, внизу стол.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Я делаю мебель, Марина. Кровати в том числе. Будет завтра.

— Завтра?

— Завтра. У меня на складе заготовки из дуба. Соберу за пару часов. Привезу вечером.

Я налила чай в две чашки: его (с коричневым ободком) и мою (с трещиной). Поставила. Между нами — пар от чая, стол, чертежи и ночь за окном. И Тимофей в соседней комнате на диване с крокодилом, и сны, в которых динозавры завязывают шнурки бабушкиным узлом.

— Марина.

— Да.

— Ты обмолвилась. Про мамины серёжки. Якоря. Когда мы обсуждали контракт.

— Обмолвилась. И?

— Ничего. Просто запомнил.

Он допил чай, встал, вымыл свою чашку сам (не оставил в раковине, я заметила: вымыл, вытер, поставил на место, на верхнюю полку, куда я переставила кружки) и ушёл в коридор, на свой диван.

Я сидела на кухне одна с двумя пустыми чашками и слушала, как он ложится: скрип дивана, шорох пледа, потом тишина. Тот звук, который издаёт квартира, когда в ней спят, и который отличается от тишины пустой квартиры, как тарелка с едой от пустой тарелки. Вроде тарелка. Но другая.

Потом я встала, прошла в комнату. Тимофей спал на боку, с крокодилом, с одной ногой, вылезшей из-под пледа (носок сполз, пятка голая, розовая, с мозолью от ботинка). Я поправила плед, убрала ногу. Наклонилась и увидела, что он улыбается во сне — той улыбкой, которая бывает у детей, когда им снится что-то, чего они хотели и что наконец пришло.

На стене напротив дивана — пустое место: светлый прямоугольник от картины или плаката, который здесь висел и которого нет. Тимофей завтра повесит свой рисунок. Три фигурки. Третья без лица.

Или уже не без.

Я вернулась на кухню, открыла ноутбук. Договоры ждали, клиенты ждали, утро ждало. И кровать — завтра. Из дуба. От мужчины, который запомнил про якоря.