ГЛАВА 1. ЗАГС

Кольца я не купила. Обручальные кольца — декоративный элемент, не предусмотренный контрактом. Пункт 2.4: «Стороны несут расходы, связанные с оформлением брака, в равных долях. Перечень расходов: государственная пошлина (350 рублей — Сторона 1), транспортные расходы (Сторона 2 — самостоятельно).» Кольца не в перечне, значит, не нужны.

Тимофей утром спросил:

— Мам, а мы куда?

— В одно место. Подписать бумаги.

— Скучные?

— Очень.

Он натянул ботинки (шнурки, как всегда, заправил внутрь) и посмотрел на меня с той обезоруживающей прямотой, от которой я каждый раз забываю, что мне тридцать лет и я взрослый человек с юридическим образованием.

— А друг придёт?

Друг. Я так ему объяснила: «У нас будет друг, который поживёт с нами. Временно. Его зовут Максим. Он делает мебель.» Тимофей принял эту информацию с тем достоинством, с которым шестилетние принимают всё, что не касается мультиков и ужина: кивнул, подумал и спросил про шнурки.

— Придёт.

— А он правда умеет шнурки?

— Говорит, умеет.

— Ну, посмотрим.

Посмотрим. Шестилетний мальчик идёт на свадьбу матери, и главный вопрос — шнурки. Не «ты его любишь?», не «он будет мой папа?», не «а зачем?». Шнурки. Может быть, дети — лучшие юристы: решают по одному пункту за раз.

ЗАГС Кировского района выглядел так, как выглядят все ЗАГСы в рабочие дни, когда нет церемоний: коридор, стулья вдоль стены, и тётка за стойкой, которая смотрит поверх очков и думает — понедельник, десять утра, ещё одни.

Максим ждал у входа. В рубашке (не глаженой, но чистой) и в ботинках, которые он, видимо, достал из шкафа ради случая, потому что обычно я видела его в рабочих, стёртых на подошвах до гладкости. Руки в карманах куртки, волосы — как всегда, в том беспорядке, который бывает, когда человек причёсывается пальцами, на ходу, между цехом и офисом. На скуле свежая царапина, розовая. Станок, наверное. Или шлифовальная машинка: я видела их на фабрике, злые, быстрые, сыплют пылью, и если зазеваешься — метят в лицо.

Он увидел нас и шагнул навстречу. Не ко мне — к Тимофею. Присел не на одно колено, как в кино, а на корточки, ровно, так, что его глаза оказались на уровне Тимофеевых. Я заметила: он делает это легко, привычно, как человек, которому не нужно думать, на какую высоту опуститься, чтобы ребёнок не задирал голову.

— Привет. Ты Тимофей?

Тимофей смотрел на него оценивающе, без улыбки. Так он смотрит на новых воспитателей в саду: не враждебно, но не сразу. Сначала проверка.

— Привет. Ты друг?

— Друг.

— Мама сказала, ты делаешь мебель.

— Делаю.

— А стулья?

— И стулья.

— А у нас дома стул шатается. Который на кухне. Левая ножка.

Максим посмотрел на меня быстро, одним движением: «ты знала?» Я знала. Стул шатался четвёртый месяц. Я подкладывала под ножку сложенную в четыре раза квитанцию за воду. Квитанция за сентябрь, мокрая по краям, уже потерявшая форму. Стул качался, но стоял. Как многое в моей жизни: качается, но стоит.

— Починю.

Максим кивнул Тимофею, не мне.

— Покажешь какой.

— Покажу. А ты шнурки умеешь?

— Умею.

— Бабушкин?

— Бабушкин. Двойной. Не развязывается.

— Ну, посмотрим.

Максим усмехнулся коротко, одним углом рта, и выпрямился. Теперь — на меня. Я стояла рядом в пальто, в шарфе (Ленином, бордовом, рыхлом), с папкой документов подмышкой. Идеальный образ невесты: папка, шарф, сын с незавязанными шнурками.

— Готова?

— Пункт 2.1: явка обеих сторон в орган ЗАГС для подачи совместного заявления. Я явилась. Документы при себе. Паспорт, свидетельство о разводе, квитанция об уплате пошлины.

— Марина.

— Да.

— Я спросил — готова. Не «какие документы». Готова?

Я переложила папку из-под правой руки под левую, потом обратно. Папка та же, рука та же, я та же. Готова ли — вопрос не юридический, и я не привыкла отвечать на вопросы, у которых нет пункта и абзаца.

— Зайдём?

— Зайдём.

Тётка за стойкой (Ирина Павловна, табличка на столе) посмотрела на нас поверх очков. Паспорта. Заявление. Свидетельство о разводе: моё, Виталий, два года назад, мировой суд, без присутствия ответчика, потому что ответчик в Москве, с новой семьёй, и ему неинтересно. Квитанция.

— Свидетели?

— Без свидетелей. Регистрация без торжественной церемонии, в порядке статьи одиннадцать Семейного кодекса.

Я положила перед ней заявление. Ирина Павловна посмотрела на него, на меня, на Максима, который стоял рядом и, кажется, впервые за четыре дня осознал, что бумага на столе — не коммерческое предложение и не акт приёма-передачи, а заявление о вступлении в брак. С его именем и моим, с подписями и завтрашним штампом.

— Вы в курсе, что ускоренная регистрация возможна только при наличии уважительных причин? Беременность, командировка, угроза жизни...

— Деловая необходимость. Заявление о сокращении срока в приложении. Основание — выезд Стороны 1 в командировку.

Максим повернулся ко мне.

— Какая командировка?

— У тебя через две недели переговоры с Рашидом в Москве. Это командировка. Основание достаточное.

Он посмотрел на меня тем взглядом, который я видела на переговорах, когда он не понимал, как я вытащила из проигрышного дела выгодное решение. Не восхищение, скорее опасение — как смотрят на человека, который умеет вещи, которых ты не понимаешь, и делает их быстрее, чем ты успеваешь возразить.

Ирина Павловна проверила документы и попросила подождать двадцать минут. Мы сели на стулья вдоль стены: жёсткие, с железными ножками, из тех, что стоят во всех государственных учреждениях страны и на которых невозможно сидеть дольше десяти минут без ощущения, что позвоночник протестует.

Тимофей оказался между нами. Ноги не доставали до пола, и он качал ими туда-сюда. Ботинки со шнурками внутри, куртка расстёгнута, рюкзак на коленях (он не снял его в коридоре; в рюкзаке — динозавр, два карандаша и камень, тот самый, с площадки, который он так и не отдал Косте).

— Мам.

— Да.

— А здесь что делают?

— Подписывают бумаги. Чтобы жить вместе.

— А без бумаг нельзя?

Максим слева от Тимофея смотрел перед собой, на стену напротив, где висела рамка с выцветшим текстом — извлечение из Семейного кодекса, статьи с первой по пятнадцатую, мелким шрифтом, который никто не читает.

— Можно. Но с бумагами надёжнее.

— Как контракт?

Я посмотрела на него. Он не улыбался, он спрашивал, с той прямотой, которую дети теряют к десяти годам и которую взрослые тратят всю жизнь, пытаясь вернуть.

— Как контракт.

И подумала: этому ребёнку шесть, и он уже знает слово «контракт». Мой ребёнок. Юрист растёт.

Двадцать минут стали тридцатью. Тимофей достал из рюкзака динозавра и устроил ему прогулку по подлокотнику стула с остановками и комментариями: «Здесь озеро. А здесь вулкан. А здесь ЗАГС для динозавров. Они тоже подписывают бумаги. Лапами. Но коротко, потому что руки сам знаешь.»

Максим наклонился к нему, и я увидела, как его рука (правая, та, которую я видела с мозолями и царапинами от станков) легла рядом с динозавром. Не взяла — легла рядом, как мостик. Динозавр прошёл по его пальцам, Тимофей вёл, озвучивая шаги, и остановился на костяшке указательного. «Привал,» — объявил Тимофей. Динозавр сел. Максим не шевельнулся.

Ирина Павловна вышла. Документы, подписи, штамп — всё за четыре минуты. Без музыки, без вальса Мендельсона, без «Вы можете поцеловать невесту», без шампанского и фотографа. Две подписи, один штамп, один экземпляр мне, один ему.

— Поздравляю.

Ирина Павловна улыбнулась вежливо, дежурно, из тех улыбок, которые ставятся автоматически, как печать на документ: не потому что хочется, а потому что положено.

— Спасибо.

— Спасибо.

На крыльце ветер: февральский, ярославский, тот, который идёт с Волги и режет щёки, как бумага палец — тонко, точно и обидно, потому что не ждёшь. Тимофей вышел первым, вприпрыжку, с динозавром в кулаке, и остановился на верхней ступеньке.

Шарик. Я купила ему шарик утром, красный, гелиевый, на длинной ленте, в палатке у перехода. «Чтобы хоть кому-то весело,» — подумала, когда доставала из кошелька сто пятьдесят рублей. Шарик мотался на ветру влево и вправо, а Тимофей держал его за ленту, зажав между пальцами, как поводок.

— Мама.

Я вышла на крыльцо, Максим за мной. Расстояние между нами — полтора шага. Достаточно, чтобы не соприкоснуться локтями, чтобы прохожий не подумал «пара», и чтобы я чувствовала тепло. Или не тепло: может, ветер, ярославский, волжский, который путает всё — холод с теплом, февраль с мартом, контракт с чем-то, у чего нет пункта.

— Мама. Мы теперь семья?

Тимофей стоял на верхней ступеньке с шариком, с динозавром, со шнурками, заправленными внутрь, и смотрел на меня. Серые глаза, мои глаза. Прямой, серьёзный, без улыбки, с вопросом, на который у меня не было ни пункта, ни абзаца, ни подпункта.

Я не ответила. Открыла рот и не ответила, потому что «мы контракт» — правда, но не вся, а «мы семья» — неправда, но хочется. И между этими двумя фразами — пропасть, через которую я не умею строить мосты. Я юрист, я строю контракты, а мосты — другая профессия.

Максим присел. Снова на корточки, на уровень Тимофеевых глаз, легко, привычно, как будто ему не тридцать три, а сколько нужно, чтобы видеть мир оттуда, снизу, где всё крупнее и проще.

— Мы друзья. Которые живут вместе. Пока. Ладно?

Тимофей смотрел на него долго — по детским меркам; три секунды по моим (я считала, потому что считаю всегда, когда не знаю, что делать: секунды, ступеньки, плитки на полу, пункты контракта).

— А ты умеешь шнурки?

— Умею.

— Покажешь?

— Покажу.

— Сегодня?

— Сегодня.

Тимофей перевёл взгляд на шарик, красный, мотающийся на ветру, как сигнальный флаг на мачте. Потом обратно на Максима.

— Тогда ладно.

И пошёл вниз по ступенькам вприпрыжку, с шариком, с динозавром, со шнурками внутри ботинок. Обернулся на третьей ступеньке:

— Мам! Идёшь?

— Иду.

Максим выпрямился. Мы стояли на крыльце ЗАГСа Кировского района — двое взрослых людей с новыми штампами в паспортах и старыми привычками не смотреть друг на друга дольше, чем требует деловой этикет.

— Марина.

— Да.

— Мы подписали.

— Подписали.

— И что теперь?

Я достала из сумки свой экземпляр свидетельства о браке. «Волков Максим Андреевич и Дерябина Марина Олеговна. Дата заключения брака: 3 февраля.» Бумага гладкая, гербовая, с водяными знаками. Серьёзный документ для несерьёзного дела.

— Теперь переезд. Завтра. Пункт 3.1. Я привезу вещи, Тимофея и кактус.

— Кактус?

— Он единственное живое существо, которое выдерживает мой график. Не обсуждается.

Максим усмехнулся, не мне, а куда-то в сторону, вниз, на ступеньки, по которым прыгал Тимофей с шариком, и эта усмешка была не ироничная и не деловая, не та, которую я видела на переговорах. Другая. Из тех, которые появляются, когда человек не знает, что чувствует, и прячет это незнание за движением губ, потому что губы управляемые, а остальное — нет.

— Кактус принимается. Пункт 3.1, подпункт... какой?

— Подпункта нет. Я допишу.

— Допиши.

Тимофей внизу, на тротуаре, оглянулся на нас. Шарик дёрнулся на ветру вправо, резко, как будто хотел улететь, но остался. Лента в кулаке.

— Мам! Ну мы идём или нет?

— Идём.

Я спустилась, Максим за мной. Тимофей потянул меня за рукав левой рукой (правой держал шарик), и мы пошли. Втроём. По улице Свободы, мимо палатки, где я купила шарик, мимо остановки, мимо аптеки с табличкой «ОТКРЫТО», мимо голубей, которые разлетелись из-под ног Тимофея, потому что он топнул — не со зла, а по привычке: голуби для того, чтобы разлетались.

Мы шли и не разговаривали. Максим слева, я справа, Тимофей посередине, с шариком, который мотался над его головой, как красная точка на сером небе. Три человека и контракт (двенадцать страниц, в моей сумке, между паспортом и свидетельством о браке, рядом с квитанциями и визиткой Светланы Аркадьевны, семейного адвоката, которую я не набрала).

Тимофей шёл и считал шаги вслух, как делает всегда, когда идёт по улице: «...двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять...» На тридцатом остановился и поднял голову на Максима.

— Тридцать.

— Тридцать.

— А до дома сколько?

— До какого?

— До нашего. Нового.

Нашего. Нового. Два слова от шестилетнего мальчика, который знает слово «контракт», но не знает слова «фиктивный». Два слова, которых нет ни в одном пункте, ни в одном абзаце.

Максим посмотрел на меня через голову Тимофея, быстро, тем взглядом, который люди бросают, когда хотят спросить и не спрашивают, потому что ответ уже в вопросе.

— Далеко. Но дойдём.

— А на автобусе?

— Можно и на автобусе.

— А пешком сколько шагов?

— Много.

— Сколько — много?

— Не считал.

Тимофей нахмурился с тем выражением, которое появляется у него, когда взрослые говорят «не знаю» на вопрос, который, по его мнению, обязаны знать все люди старше десяти лет.

— Ну ладно. Посчитаем. Вместе.

И пошёл — «тридцать один, тридцать два, тридцать три...» — с шариком, с динозавром, с незавязанными шнурками. Максим шёл рядом, я рядом. Шаги разные: его длинные, мои средние, Тимофеевы короткие, частые, с подскоком на каждый пятый.

Тридцать три. Тридцать четыре.

Я считала вместе с ним, молча, про себя, губами, как считаю пункты контракта, когда проверяю, не пропустила ли. Тридцать пять, тридцать шесть. Ничего необычного. Ничего, кроме штампа в паспорте, который я получила двадцать минут назад, мужчины слева, который чинит стулья и завязывает шнурки, и мальчика посередине, который считает шаги до нового дома.

Нашего. Нового.

Тридцать семь. Тридцать восемь.

Считаю.