ПРОЛОГ. Пункт 7.3

Двенадцать страниц. Я пересчитала трижды, как делаю с каждым договором, который ложится на мой стол в кабинете на Свободы, между стопкой «срочно» и стопкой «вчера». Двенадцать страниц, сорок один пункт, шестнадцать подпунктов, четыре приложения, два экземпляра. Стандартный шрифт, полуторный интервал, поля по ГОСТу. Идеальный контракт. Я написала его сама, каждую запятую, каждый оборот, каждое «в случае неисполнения». За пять лет частной практики я составила, наверное, тысячу договоров, и ни один из них не заставлял меня сидеть на кухне в три часа ночи, слушать, как за стеной ворочается во сне Тимофей, и думать, что я, Марина Олеговна Дерябина, тридцать лет, юрист с дипломом ЯрГУ, мать, дочь капитана речного трамвайчика, собираюсь сделать самую глупую вещь в своей жизни.

Кактус на подоконнике стоял криво, потому что я толкнула его локтем, когда тянулась за ручкой, и не поправила. Пусть стоит. Кактус — единственное живое существо в этом кабинете, которое выдерживает мой график без жалоб.

Пункт 1.1: стороны заключают брак с целью демонстрации стабильного семейного положения перед инвестиционным партнёром.

Нормальная формулировка. Юридически чистая. Я бы поставила под ней подпись, не моргнув, если бы речь шла о чужом контракте. О клиенте, который пришёл ко мне с папкой и сказал: «Марина Олеговна, мне нужно оформить». Я бы оформила, проверила бы риски, прописала бы ответственность сторон, выставила бы счёт и забыла через неделю. Но этот контракт мой, и «Сторона 2 (Дерябина М.О.)» — это я. А «Сторона 1 (Волков М.А.)» — мой клиент, которому я два года проверяю контрагентов и готовлю документы для налоговой и который позвонил мне четыре дня назад и сказал то, от чего нормальный юрист повесил бы трубку.

Он не повесил. Я не повесила.

Пункт 1.2: брак является фиктивным и подлежит расторжению по истечении шести месяцев с даты заключения.

Фиктивный. Я написала это слово и подумала: Тимофей не знает слова «фиктивный». Тимофей знает слова «мама», «конструктор», «динозавр», «можно ещё одну серию» и «а почему у Кости есть папа, а у меня нет». Последнее — не вопрос, а констатация. Он произнёс это в октябре, когда мы шли из сада, и я несла его рюкзак, потому что «мам, он тяжёлый, там камень», а камень — это булыжник с площадки, который Тимофей нёс Косте, а Костя не взял, потому что «мой папа говорит, камни домой не таскают». И Тимофей остановился посреди тротуара с этим булыжником в руках, мокрым, серым, совершенно бесполезным, и сказал: «Мам. А почему у Кости есть папа, а у меня нет?»

Я ответила что-то правильное, взрослое, из тех фраз, которые советуют детские психологи на сайтах, которые я читала в четыре утра, когда не могла уснуть. «У всех семьи разные. Мы с тобой тоже семья. Мама и Тима — команда.» Он кивнул, положил булыжник в карман куртки (карман оттянулся до колена) и пошёл дальше. А я шла за ним с его рюкзаком и думала: команда. Два человека — команда. А на стене в его комнате висит рисунок, три фигурки: мама с портфелем, Тимофей с мячом и третья, мужская, без лица. Он нарисовал год назад. Я спросила: кто это? Он посмотрел на рисунок серьёзно, как смотрит, когда решает, какой кубик поставить на башню, и ответил: «Пока не знаю. Когда узнаю — дорисую.»

Пункт 3.1: стороны обязуются проживать совместно на территории жилого помещения, принадлежащего Стороне 1.

Квартира Максима на Большой Октябрьской. Я видела её один раз, когда заезжала за документами: он простыл, температура, но «Марина Олеговна, мне завтра в налоговую, заберите папку, она на столе». Папка лежала на столе под чертежами, чертежи — под каталогами, каталоги — под пустыми пачками чая. Диван со следами сна: подушка, плед, вмятина. Кровати не было вовсе. «Кровать для тех, кто спит больше пяти часов,» — объяснил он потом, когда я спросила, где он, собственно, живёт. На фабрике он живёт, в цехе, между станками и дубовыми заготовками. Квартира — перевалочный пункт.

И вот в этот перевалочный пункт я, Марина Олеговна, со своим Тимофеем, с его рюкзаком, с булыжником в кармане и с рисунком на стене должна переехать. На шесть месяцев. Чтобы арабский инвестор, который вкладывает деньги в семьи, увидел семью.

Пункт 5.2: Сторона 2 обеспечивает присутствие несовершеннолетнего ребёнка на мероприятиях, связанных с демонстрацией семейного статуса.

Я перечитала этот пункт и отложила ручку. Не потому что формулировка кривая (формулировка безупречная, я проверила дважды), а потому что «несовершеннолетний ребёнок» — это Тимофей. Который не умеет завязывать шнурки, который таскает камни в карманах, который нарисовал на стене мужчину без лица и ждёт, когда сможет дорисовать. И я вписала его в контракт, между «демонстрацией семейного статуса» и «мероприятиями, предусмотренными пунктом 4.3».

Мама бы сказала: «Маришка, ты капитан. Как я. Рулишь одна, но рулишь.» Мама тридцать лет водила речной трамвайчик по маршруту «Ярославль — Тутаев», туда и обратно, каждый день, по Волге серой ли, золотой ли — одной и той же. Мама умерла пять лет назад, и я ношу её серёжки: серебряные якоря на тонких дужках. Якоря держат. Не тянут ко дну, не дают унести.

Пункт 7.3.

Я дошла до пункта 7.3 и остановилась.

Пункт 7.3: стороны обязуются не формировать эмоциональных зависимостей.

Я написала это сама, в три часа ночи, на кухне своей двушки на Московском проспекте, пятый этаж, панелька, ремонт свой (обои клеила сама, плитку в ванной сама, кран сама; «мужик в доме — я»). Написала и поставила точку. Посмотрела на эту точку, как на камень в кармане Тимофея: мокрый, серый, совершенно бесполезный.

Потому что пункт 7.3 — ничтожный. Любой юрист скажет: пункт, который невозможно исполнить, ничтожен с момента подписания. А этот — невозможно. Я знаю уже сейчас, до ЗАГСа, до переезда, до первого утра в чужой квартире.

С того звонка, четыре дня назад.

Максим позвонил в семь вечера. Я мыла Тимофею голову: он сидел в ванне с динозавром и пеной и рассказывал мне про то, что у тираннозавра руки короткие, «поэтому он не мог чесать себе спину, мам, представляешь?», а я представляла, одной рукой намыливая ему макушку, другой держа телефон.

— Марина. Мне нужен контракт.

— Какой?

— Необычный.

Тимофей плеснул на меня пеной: на рукав, на подбородок, на экран телефона. Я вытерла экран полотенцем с якорями, маминым, которое вытерлось до дыр, но которое я так и не выбросила.

— Максим. Я мою ребёнка. Какой контракт?

Пауза. Длинная, с тем гулом на заднем плане, который я слышу каждый раз, когда он звонит с фабрики: станки, вентиляция, что-то металлическое, что-то живое.

— Брачный.

Я опустила руку с телефоном. Тимофей смотрел на меня снизу, из пены, мокрый, с динозавром в кулаке.

— Мам, ты уронишь.

— Не уроню.

Подняла телефон.

— Максим. Я твой юрист, а не брачное агентство. Если тебе нужно оформить брачный договор, могу порекомендовать коллегу, Светлану Аркадьевну из...

— Не договор. Брак. Мне нужна жена. На полгода. Ты подходишь.

Тимофей уронил динозавра. Динозавр нырнул на дно ванны и лёг между пятками мордой вниз, как подводная лодка. Тимофей нырнул за ним. Я стояла с мыльными руками, с телефоном, с предложением руки и сердца от клиента, который делает мебель и не умеет врать.

Подхожу. Как мебель к интерьеру. Как пункт к абзацу. Как якорь к кораблю.

Тимофей вынырнул с динозавром.

— Мам, а ты с кем разговариваешь?

— С клиентом.

— А что он хочет?

— Он хочет... — я посмотрела на телефон, на экране которого светилось имя «Волков М.А. — Волга-Мебель», — ...он хочет контракт.

— А-а. Ну ладно. Мам, а у динозавров были жёны?

— Не знаю, Тима. Наверное, да.

— А они тоже не умели чесать спину?

— Наверное, тоже.

Я дописала контракт к шести утра. Тимофей спал на кровати-чердаке, под одеялом с машинками, с динозавром под подушкой. На стене висел рисунок: три фигурки, третья без лица.

Пункт 7.3: стороны обязуются не формировать эмоциональных зависимостей.

Точка.

Я подписала утром, в кабинете, перед первым клиентом. Лена, мой секретарь, вошла, увидела контракт на столе (оба экземпляра, с подписью), увидела моё лицо и села. Не на свой стул — на мой подоконник, рядом с кактусом.

— Марина Олеговна. Что это?

— Контракт.

— Какой контракт?

— Брачный.

Лена взяла один экземпляр. Прочитала первую страницу, вторую, третью. На четвёртой остановилась.

— «Стороны обязуются не формировать эмоциональных зависимостей.» Марина Олеговна... Вы выходите замуж?

— Фиктивно.

— За клиента?

— За клиента.

— За Волкова? Который мебель? Который с опилками в волосах?

— За него.

Лена положила контракт на стол, посмотрела на меня, потом на кактус, потом снова на меня.

— Это нарушение как минимум трёх статей...

— Каких?

— Не знаю каких. Но точно нарушение. Чего-нибудь.

— Фиктивный брак не уголовное преступление, Лена. Пока не используется для мошенничества или получения гражданства.

— А это не мошенничество?

— Это инвестиционная стратегия.

— Вы юрист. Вы формулируете так, что я верю. Но сердце говорит, что это безумие.

— Лена. Сердце не юрист. Сердце не в курсе.

Она ушла к себе. Через десять минут из-за двери донеслось мерное щёлканье спиц. Лена вяжет, когда нервничает: шарфы, длинные, бесконечные, которые никогда не заканчиваются. Я стою ей семь шарфов за этот месяц, и месяц ещё не кончился.

Вечером позвонил Максим.

— Ты подписала?

— Подписала.

— Я тоже.

Пауза. Та тишина, которая бывает в телефоне, когда оба молчат и оба знают, что следующая фраза меняет всё. Не юридически (юридически всё уже подписано), а по тому счёту, который не прописан ни в одном договоре.

— Завтра ЗАГС.

— Завтра ЗАГС.

— Тимофею сказала?

— Сказала. Что у нас будет новый друг. Который живёт с нами. Временно.

— И?

Я посмотрела в коридор, на ботинки Тимофея у двери со шнурками, заправленными внутрь, потому что он так и не научился завязывать, а мой узел «женский» и развязывается через десять шагов.

— Он спросил: «А он умеет завязывать шнурки?»

— Шнурки?

— Шнурки. Потому что я не умею. Вернее, умею, но Тимофей говорит, что мой узел «женский» и развязывается.

Пауза. Короткая на этот раз, и с другим звуком. Не тишина, а выдох. Или что-то похожее на выдох. Может быть, на усмешку — тихую, не насмешливую, ту, от которой в трубке становится на полтона теплее.

— Я умею. Бабушкин узел. Двойной. Не развязывается.

— Вот. Пункт 8.1: обучение шнуркам. Договорились.

— Договорились.

Я положила трубку и посмотрела на контракт: оба экземпляра на столе, с подписями, с печатью (моей, ИП Дерябина М.О., которую я ставлю на чужие договоры каждый день, а сегодня поставила на свой).

Двенадцать страниц. Сорок один пункт. Ни одного про шнурки. Ни одного про рисунок на стене. Ни одного про булыжник в кармане куртки, про динозавра в ванне, про мальчика, который ждёт, когда третья фигурка обретёт лицо.

Пункт 7.3: без эмоциональных зависимостей.

Ничтожный. С первой строчки, с первого звонка, с того момента, когда он сказал «ты подходишь» и я не повесила трубку.

Подхожу.