ГЛАВА 2. «Штаб»
Соня привела меня к папе. То есть к себе домой, но домом Сони была папина квартира, а папина квартира — на Левенцовке, в новом доме, третий этаж, и лифт работал. Это первое, что я отметила: лифт. Работает. У меня на Текучёва четвёртый этаж без лифта, и каждый вечер подъём, от которого к пятому пролёту я перехожу на дыхание, подходящее скорее для родзала, чем для лестничной клетки. А здесь лифт. Тихий. С зеркалом. В зеркале я, в синем платье, с кулоном, с выражением лица, которое можно описать одним словом: «куда».
Соня нажала кнопку третьего этажа. Рюкзак на одном плече, заколка в кудрях, серые глаза на мне.
— Вы не бойтесь. Папы нет. Он до восьми. Иногда до девяти. Один раз до одиннадцати, но это когда операция затянулась, и бабуля приехала ночевать, и варила мне компот, и ругалась по телефону, и я не спала до двенадцати, потому что бабуля ругается громко.
Лифт открылся. Коридор чистый, с ковровой дорожкой, с номерами на дверях. Тридцать четвёртая. Соня достала ключ на брелоке, брелок — розовый медведь без одного уха, но на месте, потому что любимый.
Дверь открылась, и квартира. Трёхкомнатная, с видом на парк, обставленная профессионально — я почувствовала сразу, по тому, как стоит мебель, как сочетаются цвета, как каждый предмет на своём месте, не случайно, а продуманно, с тем расчётом, который бывает у дизайнеров, а не у людей. Люди ставят диван, куда влезет, вешают шторы, какие нашли, и кладут пульт, где придётся. Здесь диван стоял так, чтобы свет из окна не бил в экран, шторы подобраны к обивке, пульт — в специальном держателе, привинченном к журнальному столику. Красиво. Удобно. И пусто. Как гостиничный номер, в котором всё есть, кроме жизни.
— Это мама обставила, — Соня бросила рюкзак на диван, и рюкзак, розовый, лёг на серую обивку, как нарушение: единственное яркое пятно в комнате, где всё приглушённое, сдержанное, правильное. — До того. Ну, вы знаете.
Я знала. До развода. Инна обставила и уехала. Мебель осталась. Как память. Или как шрам: зажил, но виден.
— Пойдёмте. Ко мне.
Комната Сони — другой мир. Как будто кто-то провёл черту посередине квартиры и сказал: «До сюда дизайнер, дальше ребёнок, и ребёнок победил». Стены розовые. Не нежно-розовые, не пыльная роза, не лососёвые — розовые, честно, ярко, по-детски, с тем безапелляционным розовым, который бывает у леденцов и у убеждений девятилетних девочек. Полка с книгами забита: «Гарри Поттер» (все семь, корешки потрёпаны, значит не для красоты, для чтения), «Маленький принц» (в переводе Норы Галь, потрёпанный ещё сильнее), энциклопедия животных (закладка на странице с пингвинами, закладка розовая), и между книгами стопка тетрадей. Школьных. Розовых.
Кровать с покрывалом в единорогов. На подушке медведь. Розовый. Без одного глаза. Партнёр брелока: тоже раненый, тоже любимый, тоже на своём месте.
И стол. У окна. На столе лампа, стакан с карандашами (розовыми, цвет маркеров — угадайте), и тетрадь. Одна. Отдельная. Не в стопке со школьными, а на углу стола, прижатая стаканом с карандашами, как важный документ, который нельзя потерять.
На обложке надпись. Маркером. Розовым. Крупными буквами, кривыми, старательными, с тем детским почерком, который ещё не выучился врать, потому что каждая буква — усилие, и врать значит тратить усилия на ложь, а это нерентабельно:
«ОПЕРАЦИЯ «НЕВЕСТА». СЕКРЕТНО. СОНЯ Г.»
Я прочитала. Перечитала. Посмотрела на Соню. Соня стояла у двери, руки за спиной, подбородок чуть вверх, как у человека, который показывает своё главное достижение: вот, смотрите, это моё, я сделала, оцените.
— Это секрет, — Соня подошла, открыла тетрадь, перевернула первую страницу, и там, тоже розовым маркером, оглавление. Настоящее оглавление, с пунктами и номерами страниц, и я, помощник руководителя с двухлетним стажем, оценила: структура. У девятилетней девочки структура. С оглавлением. С нумерацией. С дедлайнами, Господи.
— Вы никому. Обещаете?
Я кивнула. Автоматически. Потому что, когда девятилетняя девочка с бабушкиным носом и мамиными глазами просит «обещаете?», Рябова кивает. Рябова всегда кивает.
Я села на край кровати, единороги промялись подо мной, и открыла тетрадь.
Страница первая. «ЦЕЛЬ ОПЕРАЦИИ». Розовым маркером, подчёркнуто дважды: «НАЙТИ ПАПЕ ЖЕНУ. ЧТОБЫ УЛЫБАЛСЯ. КАК РАНЬШЕ.»
Страница вторая. «КАНДИДАТКИ». Список из четырёх имён. Первые три зачёркнуты. Рядом пометки: «Нина Сергеевна — бабуля сказала нет, зубы кривые» (зубы — критерий, ладно). «Оксана — не любит детей, видно по глазам» (видно по глазам, девятилетней девочке, которая смотрит и видит). «Марина — слишком высокая, папе будет неудобно» (логика железная, не поспоришь).
Четвёртое имя не зачёркнуто. Обведено. Дважды. С сердечком. Розовым.
«НАСТЯ. ИРОЧКИНА. ДОБРАЯ (БАБУЛЯ СКАЗАЛА). РАБОТЯЩАЯ (БАБУЛЯ СКАЗАЛА). КРАСИВАЯ КОГДА В ПЛАТЬЕ (ИРОЧКА СКАЗАЛА). ПРОВЕРИТЬ!!!»
Три восклицательных знака. Три. Как три клиники, три кольца Тамары, три месяца без работы. Три — моё число. Три и сердечко.
Страница третья. «ПЛАН». Пронумерованный. С таймлайном. С датами. С ответственными лицами. Девятилетняя девочка составила проектный план с ответственными лицами.
«Шаг 1. Найти кандидатку. Ответственная: БАБУЛЯ. Срок: АВГУСТ. Статус: ВЫПОЛНЕНО ✓»
«Шаг 2. Проверить. Ответственная: Я (СОНЯ). Способ: ПОЗНАКОМИТЬСЯ. ПОСМОТРЕТЬ — ДОБРАЯ ЛИ. ЛЮБИТ ЛИ ДЕТЕЙ. ПАХНЕТ ЛИ ХОРОШО. ВАЖНО!!!»
«Шаг 3. Сблизить. Способ: СТОЛИК В РЕСТОРАНЕ (БАБУЛЯ ОРГАНИЗУЕТ). ПРОГУЛКА (СОНЯ ОРГАНИЗУЕТ). ПОТЕРЯТЬ КЛЮЧИ — ПОПРОСИТЬ НАСТЮ ОСТАТЬСЯ.»
«Шаг 4. Закрепить. Способ: ???» — и тут рисунок: три фигурки, большая (папа, с ресницами, нарисованными отдельно, длинными, каждая отдельным штрихом), средняя (женщина в синем — это я, Господи, это я, в синем платье, с чем-то на шее, подкова?), и маленькая (Соня, в розовом, с рюкзаком). И между ними сердечки. Много. Розовые. Как конфетти.
Я закрыла тетрадь. Медленно. Положила обратно на стол. Придвинула стакан с карандашами, как стоял. Посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях, на синем платье, и пальцы перебирали ткань, складку за складкой, как чётки, как ремешок сумки, как всё, что можно перебирать, когда думать надо, а слова не находятся.
Меня наняли не работать. Меня выбрали. Как невесту. Девятилетняя девочка, бабушка с фартуком и парикмахер Ирочка. Сговор — южный, тёплый, с пампушками и оглавлением.
Я должна встать. Сказать «спасибо, Соня, мне пора». Уйти. К герани. К макаронам. К пробковой доске с восемью отказами. Уйти, потому что это не работа, это ловушка — тёплая, чесночная, с розовым маркером и единорогами на покрывале, и я не могу быть чьей-то «кандидаткой», чьим-то «шагом три», чьим-то проектом, пусть самым добрым, самым розовым, самым искренним.
Я повернулась к Соне. Она стояла у двери. Руки за спиной. Серые глаза на мне. И в этих глазах не расчёт, не хитрость, не та детская манипуляция, которую используют, когда хотят конфету или лишний час мультиков. Нет. В этих глазах серьёзность. Та серьёзность, которая бывает у детей, когда они говорят правду. Не ту, которую ждут взрослые, а свою. Настоящую.
— Пап не улыбается, — Соня сказала это тихо, не для эффекта, не для того, чтобы я расчувствовалась, а потому что это правда. Факт. Как диагноз. Как «мать вас наняла». — Уже два года. Раньше улыбался. Каждое утро. За завтраком. Мама жила с нами, и он улыбался. Каждый день. Я помню.
Она подошла к столу. Открыла тетрадь на последней заполненной странице. Там таблица. Настоящая таблица, с колонками и строчками, нарисованная по линейке, розовой, из пенала.
«ДНЕВНИК НАБЛЮДЕНИЙ» — заголовок.
«5 сентября. Настя — первый день. Папа посмотрел на Настю 7 (семь) раз за 10 (десять) минут. Норма — 3 (три). ПРЕВЫШЕНИЕ НОРМЫ. ВЫВОД: РАБОТАЕТ.»
«Настя покраснела 4 (четыре) раза. Норма — 2 (два). ПРЕВЫШЕНИЕ НОРМЫ. ВЫВОД: ТОЖЕ РАБОТАЕТ.»
Я читала. И внутри что-то двигалось, перекатывалось, как камешек в туфле: не больно, но ощутимо, и не получается идти, как шла, потому что камешек мешает, и камешек — это «7 раз за 10 минут», и «норма — 3», и «работает», и девочка, которая считает, сколько раз её отец смотрит на женщину в синем платье, потому что если отец смотрит, значит замечает, а если замечает, значит может улыбнуться.
— А когда вы пришли, он посмотрел на вас. Семь раз. За десять минут. Я считала.
— Соня...
— Я знаю, что это как будто нечестно. Бабуля говорит «стратегия». Алиска говорит «ну ты даёшь, Геворкян». А я не знаю, как это называется. Я просто хочу, чтобы папа улыбался.
Она замолчала. Подошла к кровати. Взяла медведя, одноглазого, розового, и прижала к себе. Не как игрушку. Как щит. Между ней и мной. Между просьбой и отказом. Потому что Соня, умная пугающе, понимает: я могу сказать «нет». Я должна сказать «нет». Я Рябова, которая три месяца без работы и которой нужна работа, а не ловушка с розовым маркером.
Я встала. Платье помялось: единороги на покрывале оставили вмятину, или я на единорогах, неважно. Подошла к столу. Посмотрела на тетрадь. На рисунок — три фигурки, сердечки, ресницы, нарисованные отдельно.
Потом посмотрела на Соню. На медведя. На заколку с отломанным крылышком.
— Соня.
— Да?
— Ты считала, сколько раз он на меня посмотрел. А сколько раз я на него?
Пауза. Секунда. Две. Соня убрала медведя от лица. Глаза серые, распахнутые, и в них не просто надежда, а расчёт, мгновенный, детский, безошибочный: «Она не ушла. Она спрашивает. Она считала тоже. Значит...»
— Вы считали?
— Нет. Не считала. Но может, в следующий раз посчитаю.
Соня положила медведя на подушку. Аккуратно. Одним глазом к двери, чтобы видел, кто входит. Привычка. Ритуал. Как мой с геранью, как Тамарин с кольцами.
— Значит, вы не уйдёте?
— Я подумаю.
— Это значит нет?
— Это значит подумаю.
Соня подошла ко мне. Встала рядом. Макушка мне до плеча. От неё детский шампунь и что-то мятное — жвачка, наверное, спрятанная за щекой, потому что папа не разрешает жвачку после обеда, но папы нет, и жвачка за щекой, и мятное рядом.
— Настя.
— Да?
— У вас герань. Бабуля сказала. Вы разговариваете с ней. Потому что одна. Я тоже одна. Папа на работе. Мама по телефону. Людмила Петровна хорошая, но она вяжет носки и смотрит сериалы. С ней не поговоришь. Не так. Не про важное.
Она замолчала. Перебрала пальцами заколку, провела по отломанному крылышку, как я по ремешку сумки: туда-обратно, туда-обратно.
— Мне не нужна мама. Мама есть. В Москве. Мне нужно, чтобы папа завтракал сидя. Не стоя. Не с телефоном. Сидя. За столом. И чтобы за столом сидел кто-то ещё. Кроме меня. Потому что когда двое, это мало. А когда трое, это стол. Это завтрак. Это утро. Понимаете?
Я поняла. И осталась. Не потому что борщ. Не потому что зарплата. Не потому что восемь отказов на пробковой доске. А потому что двое — это мало. А трое — это стол.
И потому что кулон-подкова на шее нагрелся за день от моего тепла, и может быть, удача — не в подкове, а в розовых кроссовках, которые стукнули об пол в пустом коридоре после рабочего дня и повели за два пальца туда, где единороги и медведь без глаза, и тетрадь с планом, который написан ребёнком, но звучит как молитва.
«Чтобы папа улыбался. Как раньше. За завтраком.»
Я не ушла. Герань подождёт.
