ПРОЛОГ. «Объявление»
Восьмой отказ я приклеила к пробковой доске между счётом за электричество и купоном на скидку в зоомагазин. Купон чужой, подсунули в почтовый ящик — у меня ни кошки, ни собаки, ни хомяка, но выбросить рука не поднялась. Вдруг пригодится. Вдруг заведу. Вдруг жизнь повернётся так, что я смогу кормить кого-то, кроме себя, а пока макароны без масла, третий день, и герань на подоконнике, которую я полила утром из кружки, потому что лейка треснула в июле, а новую покупать — четыреста рублей, и четыреста рублей — это два дня еды, если не шиковать. Я не шикую. Давно.
Герань — единственное, что у меня получается не убить. Отросток дала соседка Зинаида Павловна, шестьдесят восемь лет, тапки с помпонами, голос как у вокзального диктора, слышно через три стены: «Настенька, возьми, у меня семь горшков, девать некуда, а ты одна, тебе нужен собеседник». Я взяла. Назвала Герань, с заглавной, как имя собственное, потому что она единственное существо в этой квартире, которое меня слушает и не уходит. В отличие от Димы. В отличие от Сергея. В отличие от папы, который ушёл, когда мне исполнилось четырнадцать, и с тех пор звонит раз в год, на день рождения, и каждый раз спрашивает: «Тебе сколько, двадцать пять?» Мне двадцать семь, пап. Уже два года двадцать семь. Но спасибо, что звонишь. Наверное.
Кулон-подкова на шее. Серебряная, тонкая, на цепочке, которая позеленела от времени и пота. Я не снимаю её даже в душе, потому что папа подарил «на удачу», и если удача привязана к этой подкове, то снять — значит потерять последний шанс. Удача, правда, пока не пришла, но подкова на месте, и я на месте, и мы обе ждём.
Квартира — однушка на Текучёва, четвёртый этаж, без лифта. Три метра кухни. Складной стол, который я раскладываю, только когда ем, а потом складываю обратно, потому что иначе не пройти к холодильнику. Холодильник пустой, но ходить к нему надо — вдруг там что-нибудь появилось за ночь. Не появляется. Два стула: мой и гостевой. Гостевой пустой с февраля, когда Дима сидел на нём последний раз, ел мои макароны (тогда ещё с маслом) и говорил, что возвращается к бывшей, потому что «у неё квартира побольше, и вообще, Насть, мы с тобой друзья, ты же понимаешь». Я поняла. Стул остался. Дима — нет.
На пробковой доске восемь отказов. Я их распечатала, все восемь, хотя можно читать на телефоне, но мне нужно видеть. Физически. На бумаге. Чтобы понимать масштаб бедствия, чтобы не врать себе, что «всё нормально, Рябова, ты справляешься». Я не справляюсь.
«К сожалению, ваша кандидатура не подходит» — три раза. «Мы выбрали другого кандидата» — два. «Вакансия закрыта» — два. И один, мой любимый: «Мы вам перезвоним». Не перезвонили. Два месяца. Я проверяла — телефон работает.
Макароны доварились. Я выложила их в тарелку с отколотым краем, купленную на блошином рынке за пятьдесят рублей, когда ещё работала и могла позволить себе такие траты. Тарелка с маками: красные маки по белому, один мак без лепестка, откололся вместе с краем, и тарелка — как я: вроде целая, но если приглядеться, щербатая.
Я села за стол. Раскладной. Разложила. Положила вилку рядом с тарелкой, салфетку под вилку, всё как у людей, потому что если я перестану есть по-человечески и начну стоя, из кастрюли, над раковиной, то перестану быть человеком и стану тем, чем становятся все, кто три месяца без работы: тенью с макаронами без масла.
— Значит так, Герань, — я ткнула вилкой в макаронину, и та сползла обратно в тарелку, как рыба с крючка. — Рябова без работы. Рябова без денег. Рябова без парня, без перспектив, с макаронами и одним платьем. Рябова в порядке. Рябова великолепно в порядке.
Макаронина не ответила. Герань тоже.
— Просто тихо, — добавила я и всё-таки поймала макаронину. Безвкусная. Как всё последние три месяца: безвкусное, бесцветное, бесформенное, как кисель, который застыл и не хочет обратно в жидкость.
Телефон зазвонил.
Я поперхнулась. Не потому что звонок неожиданный — мне звонят: мама каждый вечер, Вика раз в неделю, рекламные роботы трижды в день. Но номер незнакомый. Ростовский. Не московский, не питерский, не рекламный, а ростовский, живой, с тем кодом, который я знаю наизусть, потому что это мой город.
Взяла.
— Деточка?
Голос женский, низкий, с тем южным нажимом, который делает каждое слово весомым, как пирожок с мясом: тяжёлый, сытный, невозможно проигнорировать.
— Деточка, это Тамара Константиновна. Геворкян. Тебе Ирочка из парикмахерской дала номер. Мне нужна помощница. Для сына. Ты свободна?
Ирочка. Парикмахерская на Пушкинской. Я стриглась у неё в мае, последний раз, когда ещё могла позволить себе стрижку, а не кухонные ножницы. Ирочка знала про увольнение, про поиски, про восемь отказов, потому что Ирочке я рассказала, пока она стригла, а Ирочке все рассказывают — это закон парикмахерских: пришёл, рассказал. Ирочка, видимо, передала. Кому — непонятно. Зачем — тоже. Но передала.
— Я свободна, — сказала я, и слово «свободна» повисло в кухне, как запах перевaренных макарон: густой, мучнистый, ненужный. Свободна. Во всех смыслах. От работы. От денег. От Димы. От перспектив.
— Завтра приходи. Ресторан «У Тамары». Большая Садовая. В два. Покормлю, потом поговорим.
Покормлю. Не «побеседуем», не «обсудим условия», не «жду ваше резюме на электронную почту». Покормлю. Человек, которого я никогда не видела, первым делом собирается меня кормить. Это или ловушка, или юг. На юге кормят раньше, чем спрашивают имя. На юге борщ — первая медицинская помощь, а пирожки — вторая.
— Только платье надень, — добавила Тамара Константиновна, и я перестала жевать. — Синее. Ирочка сказала, у тебя есть синее.
Я положила вилку. Медленно. Рядом с тарелкой, на салфетку, как у людей. Посмотрела на Герань.
— Герань. Она знает про платье. Она знает про платье. Как? Откуда? Что это за собеседование, на котором знают мой гардероб?
Герань стояла на подоконнике, зелёная, пышная, с тем выражением листьев, которое я научилась читать за три месяца одиночества. Спокойное выражение. Уверенное. «Иди», говорили листья. Или мне так показалось, потому что я три месяца разговариваю с растением, и растение — единственное, что не перезванивает, не уходит к бывшей и не присылает «К сожалению, ваша кандидатура...»
Я встала. Открыла шкаф. Платье — синее, с распродажи, купленное год назад за восемьсот рублей в тот день, когда ещё работала и могла позволить себе «что-нибудь на собеседования». Платье нашло меня само: я схватила первое попавшееся, даже не примерила, принесла домой, надела, и оно село идеально, как будто ждало именно мою фигуру, именно мой рост, именно мои плечи, которые чуть шире, чем надо, и бёдра, которые чуть уже, чем хотелось бы, или наоборот, я путаю. Единственная удача за весь год — платье. Синее. С распродажи. Которое знает Ирочка. Которое знает Тамара Константиновна. Которое, судя по всему, знает весь Ростов-на-Дону, кроме меня.
Повесила на дверь шкафа. Разгладила рукой — привычка, ненужная, потому что платье не мнётся: оно из того синтетического материала, который переживёт ядерную войну и при этом будет выглядеть прилично.
— Ладно, Рябова. Ты идёшь на собеседование. К женщине, которая знает твой гардероб. Которая собирается тебя кормить. Которая ищет помощницу для сына. Это нормально. Это работа. Это не свидание. Хотя платье то самое. Но это не потому что... а потому что стирать больше нечего.
Я посмотрела на пробковую доску. Восемь отказов. Купон на зоомагазин. Счёт за электричество.
Девятый звонок. Тамара Константиновна Геворкян. Ресторан «У Тамары». Большая Садовая. Два часа. Покормлю.
— Три правила, Рябова. Не краснеть. Не ронять. Не говорить лишнего.
Я посмотрела на Герань. Герань кивнула. Или ветер из форточки.
Какая разница. Завтра ресторан. Завтра борщ. Завтра женщина, которая знает про моё платье.
И может быть, девятый звонок окажется не отказом. Может быть. Подкова на шее. На удачу. Которая пока не пришла.
Но я иду. В синем платье. На Большую Садовую. В два.
