ГЛАВА 3. Столовая

Совещание в понедельник я провалила. Не по цифрам (цифры у меня идеальные, цифры единственное, что у меня идеальное), а по-другому. По-человечески.

Переговорная на пятом: длинный стол, восемь стульев, экран на стене. Я пришла за пятнадцать минут, подключила ноутбук, проверила презентацию, разложила распечатки каждому: со стикером, с именем. Контроль до миллиметра. В девять пятьдесят пять вошла Марина Викторовна, села на дальний край, надела очки двумя руками. За ней Костя из отдела закупок — худой, с бородой и термокружкой, которую не выпускал, как спасательный круг. Потом Аня из HR, двадцать восемь лет, с блокнотом в обложке из пробкового дерева.

Без одной минуты десять — он. Вошёл, сел во главе стола, положил перед собой блокнот, чёрный, кожаный, и кивнул мне.

— Начинайте, Евгения Павловна.

Первый слайд — общая картина. Выручка, расходы, маржинальность. Цифры ложились ровно, я знала их наизусть, потому что пять ночей жила в этих таблицах, потому что цифры мой язык, мой воздух, мой щит. Второй слайд — дебиторка. Третий — проблемные договоры.

Марина Викторовна слушала без очков, руки на столе. Костя крутил термокружку. Аня записывала.

Он смотрел. Не на экран. На меня.

Я это чувствовала, не видела, а чувствовала — как чувствуешь сквозняк, когда все окна закрыты, а по спине тянет. Его взгляд на мне, не на слайдах, не на распечатках. И я сбилась. На четвёртом слайде. Не потому что забыла, а потому что повернулась к экрану, увидела отражение в тёмном стекле переговорной, и в этом отражении — он с наклоном головы вправо, тем самым, когда слушает, — и двенадцать лет сжались в одну секунду, в одно отражение.

— Евгения Павловна?

Я вернулась. Четвёртый слайд. Проблемные контрагенты. Компания в однокомнатной квартире. Шестьсот тысяч.

— Здесь, — я нажала на графу, голос ровный, спасибо цифрам, — контракт с компанией, зарегистрированной по адресу жилого помещения. Один сотрудник. Оплата регулярная, ежемесячная, без актов выполненных работ.

Марина Викторовна надела очки. Костя перестал крутить кружку. Аня подняла голову от блокнота.

— Вы хотите сказать, что Григорий Ильич... — Марина Викторовна не договорила.

— Я хочу сказать, что этот контракт требует проверки. Не больше. Но и не меньше.

Он положил ручку ровно, параллельно блокноту.

— Спасибо, Евгения Павловна. Марина Викторовна, подготовьте акты сверки с этим контрагентом. Костя, проверь, были ли фактические поставки оборудования по этому договору.

Совещание закончилось, все вышли. Я собирала ноутбук и складывала провода медленно, потому что торопиться значило показать, что хочу уйти, а я не хочу. То есть хочу. То есть не знаю.

— Евгения Павловна.

Мы одни. Переговорная, длинный стол, семь пустых стульев.

— Хорошая работа.

— Это моя работа.

— Я знаю.

Пауза. Он стоял у двери, не загораживая, просто рядом, и между нами стол, стулья и всё то, что мы не говорим. Четыре рабочих дня не говорим. И сейчас не скажем.

— Женя.

Второй раз. Не «Евгения Павловна». Трещина расширяется.

— У Полины как?

Я уронила провод. Зарядку от ноутбука. Она упала на ковёр беззвучно, и эти две секунды, пока наклонялась и поднимала, я собирала лицо по кускам. Потому что — Полина. Он спросил о Полине. Откуда знает? Что знает? В резюме строчка «семейное положение: не замужем, ребёнок». Просто строчка. Просто «ребёнок», без имени, без отчества, без зелёной точки в левом глазу.

— Нормально. — Я выпрямилась, провод в сумку, ноутбук в сумку, всё на месте. — Спасибо.

— Она в школе?

— Да.

— В какой?

Зачем. Зачем он спрашивает. Светская беседа? Или он считает, как я считаю: двенадцать лет, одиннадцать Полине, двадцать мне тогда. Математик, экономист, тот, кто умножает и делит быстрее, чем дышит.

— Сто тридцатая. Академгородок.

Длинная пауза, в которой я слышала, как за дверью кто-то прошёл по коридору и каблуки простучали по ковру и стихли.

— Митя тоже в сто тридцатой.

Я это знала от Полины. «Данилов. Как твой начальник. Смешно, да?»

— Совпадение.

Мой голос ровный, как отчёт.

— Новосибирск — маленький город.

— Третий в стране.

— И всё равно маленький.

Я вышла. Двенадцать ступеней, каждая — удар, пятка в бетон. На четвёртом: кабинет, дверь, стул, стол, царапина.

Телефон.

Полина: «Мам. Данилов, ну тот, сегодня опять один сидел. Можно я завтра к нему подсяду?»

Можно. Нельзя. Можно. Нельзя.

Я написала: «Конечно, Полин. Если хочешь».

И открыла пятую коробку Гришиных документов.

Полина подсела к нему во вторник.

Я узнала вечером, на кухне, за ужином. Она рассказывала между ложками супа, спокойно, как рассказывают про обычный день.

— Он Митя. Дмитрий. Третий класс. Папа здесь работает. Мама в Москве.

Я помешивала суп в тарелке. Не ела, а помешивала, по часовой стрелке, потом против.

— У него в портфеле три яблока. Три, мам! Зачем человеку три яблока?

— На всякий случай.

— Какой случай?

— Мало ли. Вдруг кто-нибудь голодный.

Полина посмотрела на меня тем взглядом, которым одиннадцатилетние смотрят, когда подозревают, что мама знает больше, чем говорит. Но не спросила. Пока.

— Он нормальный. Спокойный. Рубашку заправляет, портфель застёгивает. И конструктор «Лего» носит с собой, в портфеле. Маленький, с ладонь. Собирает на переменах.

— Что собирает?

— Мост. Через Обь. Маленький. Говорит — для начала.

Для начала. Артём тоже всё делал для начала. Компанию — для начала. Диплом — для начала. Нашу жизнь — для начала. А я ушла до того, как «начало» стало «продолжением».

— Мам, ты суп мешаешь, а не ешь.

— Задумалась.

— О чём?

— О работе.

Неправда. Не о работе. О мальчике с тремя яблоками и «Лего» в портфеле, который строит мост через Обь для начала. О его отце на пятом этаже с ручкой в пальцах. О моей дочери, которая села к нему за стол просто потому, что он сидел один, а она не может, когда кто-то один.

Как отец. Который тоже не мог.

Полина доела, убрала тарелку и вымыла.

— Мам, а можно я завтра ему яблоко отнесу? У него три, но все зелёные. А я знаю, что он красные любит. Он сам сказал.

— Откуда ты знаешь?

— Он сегодня в столовой рассказал. Я спросила, почему зелёные. Он ответил: папа покупает, а папа считает, что зелёные полезнее. Митя любит красные, но папе не говорит, потому что папа старается.

Папа старается. Артём старается. Покупает зелёные яблоки, потому что полезнее, а сын ест и не говорит, что любит красные. Потому что папа старается.

Я достала из холодильника яблоко, красное, и положила в Полинин рюкзак, в боковой карман.

— Вот. Отнеси.

Полина улыбнулась левым уголком. Как Артём, только у него правый, у неё левый. Зеркало. И от этого уголка ложка в моей руке на секунду повисла над тарелкой, и я забыла, что делаю.

Потом вспомнила.

В среду Полина вернулась из школы с конструктором «Лего» в кармане. Маленький, с ладонь. Синий кирпичик, один.

— Митя дал. Сказал, лишняя деталь от моста. Он их считает, четыре тысячи деталей. У него дома целый мост через Обь. С папой собирают по субботам.

С папой по субботам. Артём и Митя, субботний ритуал, четыре тысячи деталей. Я представила кухню, стол, конструктор, двоих — отец и сын, головы вместе, пальцы в деталях. И пустой стул рядом. Нет, не пустой. Их двое, и стульев два. Нет третьего. Просто двое.

А нас тоже двое: я и Полина. Кухня, эркер, расписание на стене. И синий кирпичик в кармане, который «лишний». От моста, который строят без нас.

Полина поставила кирпичик на подоконник, рядом с кактусом. Маленький, синий, на сером бетоне.

— Мам, а ты когда-нибудь строила «Лего»?

— Нет.

— Почему?

— Не было.

— А хочешь?

Нет. Да. Нет. Хочу, но не «Лего». Хочу, чтобы не стоял этот кирпичик на подоконнике. Хочу, чтобы Полина не улыбалась левым уголком. Хочу, чтобы двенадцать ступеней были просто ступенями, а не метафорой, которую я сама себе придумала и из которой не могу выбраться.

— Может быть. Когда-нибудь.

Полина кивнула и ушла делать уроки. Дверь приоткрыта, щель, свет ночника, книга про космос.

Я стояла на кухне с чаем в руках. Расписание на стене, синий кирпичик на подоконнике. И думала о том, что завтра четверг, Полина пойдёт на танцы, я заберу её в семь, мы поедем домой, и всё будет по расписанию.

А в пятницу мне снова на пятый. С отчётом. По лестнице. И он за столом с ручкой и наклоном головы и с вопросами, которые не о цифрах. О Полине, о школе, о сто тридцатой.

И рано или поздно — тот вопрос, которого я жду с первого дня. Который висит между нами, как провод, который я уронила в переговорной. Тихо, на ковёр. Но висит.

«Сколько лет Полине?»

Я допила чай, вымыла чашку.

И пошла спать. Мимо комода. Мимо фотографии лицом вниз.

Часы на тумбочке тикали.