ГЛАВА 2. Двенадцать ступеней

К пятнице я знала про Гришу всё. Не про человека, а про его след. Человек ушёл, след остался: в каждой папке, в каждой формуле, в каждом договоре, подписанном на условиях, невыгодных для «Данилов.Тех» настолько, что я дважды проверяла — может, ошибка? Не ошибка. Гриша два года платил поставщику серверов на восемнадцать процентов выше рынка. За два года набежало четыре с лишним миллиона. Просто мимо. Просто потому, что не сравнивал цены. Или сравнивал, но ему... Нет, не буду додумывать. Цифры додумывают за меня.

Марина Викторовна, главный бухгалтер, оказалась женщиной из тех, при виде которых хочется выпрямить спину и проверить, застёгнута ли верхняя пуговица. Пятьдесят два года, причёска как бетонное укрепление, ни один волос не сдвинется при землетрясении. Очки на цепочке, на груди; она надевала их медленно, двумя руками, как хирург натягивает перчатки. И смотрела поверх, не через, именно поверх. Как будто очки для документов, а для людей у неё другое зрение.

— Григорий Ильич работал по-своему. У него своя система.

Марина Викторовна сложила руки на столе аккуратно, как складывают карты в покере, когда не хотят показывать.

— У него нет системы. Вот третий квартал, вот ставки, вот расхождение.

Я положила перед ней распечатку. Она надела очки двумя руками, медленно.

— Это вы считали?

— Это факт.

— Факты, Евгения Павловна, бывают разные. Бывают ваши, бывают наши. Мы здесь три года. Вы здесь три дня.

Стул подо мной скрипнул, когда я сменила позу. Когда меня ставят на место, я не спорю. Не сразу. Складываю аргументы и жду. Марина Викторовна — крепость, а крепости не штурмуют в лоб.

— Марина Викторовна, я не пришла вас проверять. Я пришла работать вместе. Но для этого мне нужно понимать, что было до меня. Не для того чтобы кого-то обвинить, а чтобы не наступить на те же грабли.

Очки сняты двумя руками, положены на стол дужками к себе.

— Хорошо. Что именно вам нужно?

— Все акты сверки за последние два года. Все без исключений.

— Это восемь коробок.

— Я люблю коробки.

Марина Викторовна посмотрела на меня без очков, двумя серыми глазами, серыми, как ноябрьский Новосибирск. И кивнула. Один раз, коротко. Пропуск. Временный.

К обеду в моём кабинете стояли восемь картонных коробок с надписями от руки: «2023, 1 кв.», «2023, 2 кв.» и так далее. Почерк Гришин, крупный, с наклоном влево, буквы налезают друг на друга, как пьяные. Я сняла крышку с первой коробки, достала папку и ушла. В цифры, в акты, в ту единственную территорию, где я на своём месте, где правила ясны, где дебет с кредитом либо сходятся, либо нет, и никакой двусмысленности. Никаких карих глаз с зелёной точкой.

К трём часам я нашла ещё два договора с завышенными ценами, один из которых заключён с компанией, зарегистрированной, судя по реквизитам, в жилой квартире на улице Кирова. Однокомнатная, я проверила по кадастру. Один сотрудник. Договор на обслуживание серверов, шестьсот тысяч в год.

Мне нужно на пятый.

Я шла по лестнице и думала о том, что за четыре дня поднималась четыре раза. Каждый раз с бумагами, с пометками, с тем деловым выражением лица, которое надеваю, как бронежилет. Каждый раз он за столом, или у окна, или с кружкой. Каждый раз «Евгения Павловна», «Данилов», цифры, паузы, закрытые двери.

И каждый раз один момент. Маленький, как трещина на стекле, которую не видно, пока не знаешь, где искать. В первый день — «Мне жаль, Женя». Во второй он придержал дверь, когда я выходила, и его рука прошла в десяти сантиметрах от моего плеча, а десять сантиметров — это ничего, это расстояние между кружкой и блюдцем, но мне хватило. На третий день он стоял у машины для напитков на пятом (там своя кухня, отдельная, для руководства), и когда я прошла мимо, повернул голову — не ко мне, просто повернул, — и я увидела его профиль. Линия челюсти та же, что двенадцать лет назад.

Сегодня четвёртый подъём, четвёртый день, четвёртая трещина.

Я постучала.

— Открыто.

Он стоял у белой маркерной доски на стене и рисовал схему: стрелки, квадраты, слова, которые я не понимала, — «спринт», «деплой», «бэклог». Язык разработчиков, чужой мир. Обернулся с маркером в правой руке и колпачком в левой. Точно так же двенадцать лет назад он стоял у доски в аудитории, на семинаре по макроэкономике, и объяснял модель Солоу, и весь поток слушал, и я слушала, только не модель Солоу.

— У вас ещё проблема.

Я положила распечатку на стол. Он подошёл, не сел, а встал рядом, опёрся на край стола, маркер всё ещё в руке. Читал. Я стояла по другую сторону и ждала. Между нами столешница, полтора метра, листы бумаги и ровно та дистанция, которую я выстроила за четыре дня и сокращать не собиралась.

— Однокомнатная квартира. — Его голос не изменился, но маркер он положил аккуратно, колпачком вперёд. Когда он начинает аккуратничать, значит, внутри не аккуратно. Я это помнила.

— Один сотрудник. Шестьсот тысяч в год. Я не говорю, что это схема. Я говорю, что нужно проверить.

— Гришин контракт?

— С его подписью.

Он встал и прошёлся по кабинету: три шага до окна, разворот, три шага обратно. Руки в карманах. Привычка: когда думает — ходит, когда ходит — молчит, когда молчит — решает. Я знала эту последовательность как таблицу умножения.

— Проверяйте. Всё проверяйте. Полный доступ ко всем системам.

— Мне нужна подпись на допуске к банковским выпискам.

Он подошёл к столу и взял ручку, тонкую, с серебристым корпусом. Я подвинула бланк, он подписал быстро, не глядя на текст, и я подумала: доверяет. Не мне — цифрам. Моим цифрам. Или мне?

— Спасибо.

Я забрала бланк и направилась к двери.

— Евгения Павловна.

Я остановилась спиной к нему. Это хуже, чем лицом. Лицом я контролирую выражение. Спина не врёт, спина напрягается, когда хочется обернуться, и он это видит, и я это знаю, и мы оба знаем, что я не обернусь.

— Совещание в понедельник. Десять утра. Переговорная на пятом. Финансовый отчёт за весь год. Можете?

— Могу.

Вышла. Дверь за спиной закрылась тихо.

На площадке между этажами я остановилась. Окно. Обь далёкая, за крышами, за проводами, за тем Новосибирском, который живёт без меня и не замечает, что я вернулась. Двенадцать лет назад я уезжала ночью на поезде, и Обь мелькнула в окне вагона, широкая, чёрная. Я не заплакала тогда, заплакала потом — в Барнауле, в ванной, включив воду, чтобы мама не слышала. Три недели спустя тест, две полоски, и мир сузился до размеров этих полосок и расширился до размеров всего, что мне предстояло решить.

Я решила одна. Без него. Без записки «приезжай», без звонка. Потому что вернуться к нему значило потерять то единственное, что у меня оставалось: себя.

Спустилась на четвёртый. На кухне штатный повар Юля, двадцать шесть лет, хвост, фартук с надписью «Ешь зелёное», раскладывала по контейнерам что-то с авокадо и крупой. Рядом Лёша из отдела тестирования ковырял вилкой зелёное месиво.

— Юль, это еда или наказание?

— Это полезная еда. Там омега-три, клетчатка и...

— И вкус подошвы.

Юля забрала у него контейнер. Лёша достал телефон — заказывать, судя по экрану, пиццу.

Я налила себе чай. Горячий, из большого чайника, который стоял на кухне и кипятился, видимо, круглосуточно. Чай без сахара, без молока, просто горячая вода с заваркой. Мамин рецепт: «Чай — это тишина в чашке». Мама из тех, кто превращает любой напиток в философию.

Вернулась за стол. Два сообщения.

Полина: «Мам, молоко и хлеб. Ты забыла?»

Забыла. Впервые за столько лет, что я не могу вспомнить, когда в последний раз забывала. У меня список в заметках, с галочками. Молоко — галочка не стоит. Хлеб — галочка не стоит. Два пункта не выполнены. Два за двенадцать лет.

Мама: «Женечка, узнала про начальника? Женатый?»

Я закрыла телефон.

Семнадцать папок. Восемь коробок. Лестница в двенадцать ступеней. Один человек на пятом этаже, у которого сын девяти лет учится в школе моей дочери.

И я, между всем этим, в кабинете на четвёртом, с царапиной на столе и чаем без сахара.

Вечером — магазин. Молоко, хлеб, масло, яйца. Полина встретила в прихожей, уже в пижаме, с учебником в руках, босая. Волосы собраны в узел на макушке, который она крутит из одной резинки, одним движением, не глядя. Я так не умею. Артём тоже не умел. Это только её.

— Мам, тебя на работе задерживают?

— Документы. Много.

— Ты устала?

Полина из тех детей, которые не спрашивают «как дела», а спрашивают конкретно. И ждут ответа — не дежурного, настоящего.

— Немного.

— Тогда я сама разогрею. И тебе тоже. Садись.

Я села за кухонный стол, в эркере, с видом на сосны. Полина грела контейнеры: тридцать секунд на полной, перемешать, ещё тридцать. По моей записке на холодильнике. Она следует инструкциям не потому, что послушная, а потому, что логично. Инструкции работают. Зачем изобретать?

Она поставила передо мной тарелку, рис с курицей, рядом вилку и стакан воды.

— Мам.

— М?

— Данилов, тот, из третьего класса — Митя. Сегодня опять сидел один в столовой. Рядом никого. Его никто не знает, он же новенький. Странный немного. Аккуратный очень. Портфель застёгнут, рубашка заправлена. У нас так никто не ходит.

Я жевала рис и не чувствовала вкуса. Данилов. Третий класс. Аккуратный. Портфель застёгнут, рубашка заправлена. Как отец, который тоже аккуратный, тоже застёгнутый, всё на месте и по порядку, и только блокнот в ящике стола с тем списком — не на месте.

— Мам, ты слушаешь?

— Слушаю.

— Можно я завтра к нему подсяду? Мне его жалко.

— Конечно. Если хочешь.

Полина убрала тарелки, вымыла, вытерла стол.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной.

Она ушла в комнату, дверь оставила приоткрытой, как всегда. Через щель свет ночника, жёлтый, тёплый. Полина читала перед сном, книгу про космос, которой увлеклась с тех пор, как побывала в планетарии со школой.

Я сидела на кухне. Чай остыл, но я не пила, просто держала чашку. Расписание на стене, ламинированное, ровное. Понедельник — работа, магазин. Вторник — работа, Полина на танцы. Среда — работа, Полина на рисование. Четверг — работа, Полина на танцы. Пятница — работа.

Суббота — пусто.

Воскресенье — пусто.

Два пустых дня, когда расписание не защищает. Когда можно думать. О лестнице. О карих глазах. О том, что мальчик в третьем классе — его сын, а девочка в пятом — его дочь, и они ходят по одним коридорам, едят в одной столовой, и ни один из них не знает.

Я поставила чашку в раковину, вымыла, вытерла и повесила полотенце ровно, на крючок.

Прошла в спальню. На комоде фотография в белой рамке, лежит лицом вниз. Двенадцать лет лицом вниз. Я не выбрасываю и не переворачиваю. Она там, мы на ней, двадцатилетние, счастливые, осень, университет, его рука на моём плече.

Легла. Выключила свет.

Часы на тумбочке тикали. Папины.

В понедельник совещание. Десять утра, пятый этаж, переговорная. Финансовый отчёт. Цифры. Факты. Бронежилет.

И он, напротив, с ручкой в пальцах.

Я закрыла глаза и долго не могла уснуть.