ГЛАВА 1. Лестница

Собеседование длилось сорок минут. Сорок минут цифр, графиков, вопросов про налоговую оптимизацию и дебиторку. Сорок минут я смотрела на его переносицу и отвечала так, будто передо мной незнакомый человек. Генеральный директор. Работодатель. Данилов А.С.

Не Артём. Не тот, у которого на втором курсе крыло в общежитии заливало кипятком из трубы, и мы спали на полу в соседской комнате, на одном матрасе, и он заворачивал меня в одеяло и шептал: «Не мёрзни». Не этот. Другой человек, в рубашке за деньги, с компанией, с кабинетом на пятом этаже. Другой.

Он задавал вопросы профессионально и выверенно, как человек, привыкший нанимать. «Как вы работаете с просроченной дебиторкой?» — «Сегментирую по срокам, выстраиваю приоритеты, подключаю юристов на третьем месяце». — «Что делаете, если главбух саботирует?» — «Разговариваю. Один раз. Если не помогает, меняю главбуха». Он кивал и записывал что-то в блокнот. Чёрный, кожаный, не тот студенческий, не с тем списком. Другой блокнот для другой жизни.

Я вышла из кабинета, спустилась по лестнице (двенадцать ступеней вниз) и села за свой стол на четвёртом. Пустой стол, пустая полка, царапина от угла к углу.

Достала телефон. Три пропущенных от мамы и сообщение от Полины: «Мам, в школе нормально. Купи молоко. И хлеб. И ещё у меня танцы перенесли на среду». Полина пишет списками, чётко, по пунктам. Как я. Или как я её научила. Или как у неё в крови, от того человека на пятом этаже, который тоже думает списками и ставит галочки в блокноте.

Я набрала маме.

— Ну как? — мама всегда начинает без «алло». — Нормальный начальник? Не самодур?

— Нормальный.

— Молодой, говоришь? Тридцать три? Женатый?

— Мам.

— Что «мам»? Я спрашиваю: женатый или нет. Тебе тридцать два, Женечка, Полине нянька нужна, то есть отец, то есть...

— Мам, мне работать надо.

— Ты на работе.

— Вот именно.

Я положила трубку и минуту сидела перед чёрным монитором. В экране отражалось моё лицо: тёмное каре, пиджак, оранжевый кашемировый шарф, мамин, который я не снимаю в помещении, потому что шея мёрзнет. Потому что привычка. Потому что дом, который ношу на себе, когда настоящего дома нет рядом.

Монитор включился, кто-то из айти настроил мне учётку. На рабочем столе папка: «Финансы_2024_Черненко». Черненко — это Гриша, предшественник, тот, которого попросили уйти.

Я открыла первый файл и закрыла. Открыла второй и тоже закрыла. Третий не стала открывать, а просто посмотрела на название: «Налоговая_отчётность_3кв_ФИНАЛ_ФИНАЛ_2_ИТОГ_правки_Гриша». Шесть слов, и ни одно не внушает доверия.

Я откинулась на спинку стула и провела пальцем по царапине на столе. Длинная, глубокая, со сколами по краям, будто кто-то тащил что-то тяжёлое. Или водил ножом. Или просто жил здесь два года и не замечал, что разрушает.

За стеклянной стеной переговорной двигались люди. Молодые, в джинсах и кроссовках, с ноутбуками и стикерами на мониторах. Другой мир. В Омске, где я работала в торговой компании, носили костюмы, пили чай из пакетиков и обращались друг к другу по имени-отчеству. Здесь ходили в футболках, а кто-то на кухне играл на укулеле. На укулеле. В рабочее время.

Я снова открыла Гришин файл.

Цифры оказались кривыми, причём не в переносном смысле, а буквально: таблица съехала, формулы побились, половина ячеек ссылалась на файлы, которых не существует. Я пролистала квартал за кварталом, месяц за месяцем. Дебиторка накопилась горой. Ставки налогов стояли не те. Договоры хранились в одной папке, акты в другой, счета-фактуры в третьей, и ни одна папка не знала о существовании двух других. Два года Гриша сидел за этим столом, с этой царапиной, и строил из финансов компании карточный домик, который снаружи выглядел прилично, но стоило дунуть — рассыпался.

Мне нужно было подняться к Данилову на пятый с этими файлами и сказать: у вас проблема, и не маленькая.

Я встала и собрала распечатки: три листа с пометками, которые сделала за последний час. Красный маркер для ошибок, зелёный для вопросов, синий для граф с пометкой «что это вообще такое». Синего оказалось больше всего.

Лестница. Первая ступенька пружинит под ковролином. Вторая. Третья. На четвёртой узкое окно с видом на двор, где стояли три машины и курил охранник. Пятая, шестая. На седьмой я замедлила шаг не потому, что устала, а потому что наверху дверь, и за дверью он, и мне нужно войти и говорить о цифрах, только о цифрах, и не думать о том, что его руки те же. Что он поворачивает запястье, когда пишет, точно так же, как двенадцать лет назад. Что блокнот держит левой, пишет правой и наклоняет голову вправо, когда слушает. Я это помню. Всё помню, каждый жест, каждую привычку, каждый поворот.

Восьмая, девятая. Десятая — площадка между этажами. Здесь тихо, ни четвёртый, ни пятый, ничьё пространство. Окно с видом на проспект, далеко за крышами полоска Оби. Новосибирск, город, который я покинула двенадцать лет назад ночью, с одной сумкой и запиской на столе. «Не ищи.» Два слова. И поезд в Барнаул.

Одиннадцатая. Двенадцатая.

Я постучала, вошла. Он сидел за столом перед двумя мониторами: на одном код, зелёные строчки на чёрном фоне, на другом таблица. Поднял голову.

— Евгения Павловна. Уже нашли что-то?

Я положила листы на стол красными пометками вверх. Красного было много.

— Налоговая отчётность за третий квартал с ошибками. Ставки НДС в четырёх договорах не соответствуют. Дебиторская задолженность не структурирована, часть просрочена больше полугода, и, судя по документам, претензии не отправлялись вообще. Это то, что я нашла за полтора часа из одной папки.

Он смотрел на листы, потом на меня. Не в глаза, на шарф. Оранжевый, мамин.

— Сколько таких папок?

— Семнадцать.

Он провёл ладонью по лицу, и я узнала этот жест: усталость, не показная, а настоящая, которая копится годами, когда тащишь компанию и не замечаешь, что фундамент гнилой.

— Гриша.

Не вопрос, констатация.

— Гриша.

— Два года?

— Минимум. Может, с самого начала.

Он откинулся на спинку кресла (чёрного, высокого, из тех, которые покупают руководители, потому что проводят в них по двенадцать часов) и начал вертеть ручку между пальцами — медленно, по кругу, средний и указательный, средний и указательный. Привычка. Я помнила: в общежитии он так же вертел карандаш перед экзаменом. Двенадцать лет, а руки помнят то же движение.

— Что нужно?

— Время. Доступ ко всем файлам. И главный бухгалтер, мне нужно с ней поговорить. Завтра.

— Марина Викторовна. Третий кабинет по коридору. — Он кивнул на дверь. — Она... своеобразная.

— Я работала с разными.

— С Мариной Викторовной не работали.

Почти шутка. Почти тот тон, которым он говорил раньше, когда подкалывал, когда рядом только мы и его голос мягче, ближе, без директорской выправки.

Я собрала листы и встала. Стул бесшумно отъехал на колёсиках.

— Евгения Павловна.

Я обернулась. Он смотрел, и в этот раз не на шарф. На часы. На моём запястье. Мужские, тяжёлые, с потёртым ремешком, с цифрами, которые светятся в темноте.

— Чьи часы?

Вопрос простой, бытовой. Мужские часы на женском запястье вызывают вопрос у любого: у коллеги, знакомого, соседа в лифте. Но он не любой и не сосед.

— Папины.

— Как он?

Два слова, и между ними не вежливость, а что-то другое. Он знал папу, не близко, но знал. Приходил к нам на ужин в общежитие, когда папа приезжал из Барнаула проведать. Привозил арбуз в четверг, потому что я люблю арбуз. Артём и папа сидели на кухне общежития и молчали: оба из тех, кто молчит рядом, и от этого молчания теплее, чем от любых слов.

— Умер. Три года назад.

Пауза, длиннее первой. Ручка в его пальцах замерла.

— Мне жаль, Женя.

Женя. Не «Евгения Павловна». Имя проскользнуло — может, случайно, может, нет — и повисло между нами, как запах той общежитской кухни, где кипел чайник и папа резал арбуз, а Артём подставлял тарелки, и я смотрела на них двоих, мужчин, которые молчали рядом, и думала: вот так, наверное, выглядит семья.

Я кивнула, вышла и закрыла за собой дверь.

Двенадцать ступеней вниз. На площадке между этажами окно и полоска Оби за крышами. На четвёртом мой этаж, мой стол, моя царапина.

Я села и положила часы рядом с клавиатурой, циферблатом вверх. Стрелки показывали два пятнадцать. Полина вернётся из школы в три. Разогреет обед из контейнера, со второй полки холодильника, по моей записке: «30 секунд на полной, потом перемешай, потом ещё 30». Я оставляю записки на всё. Расписание на стене, инструкции на контейнерах, правила на ламинированных карточках. Контроль на каждом шагу. Потому что если контролировать, можно выдержать. А если отпустить — не знаю, не пробовала. Двенадцать лет не пробовала.

Телефон — сообщение от Полины. «Мам, забыла сказать. У нас новенький в школе. Увидела в столовой — третьеклассник, сидел один. Данилов. Как твой начальник. Смешно, да?»

Не смешно. Совсем.

Я перечитала сообщение, потом ещё раз. «Данилов.» Третий класс, значит, девять лет. Артёму тридцать три, развод три года назад, рекрутер упоминал вскользь: «Разведён, один ребёнок, сын».

Сын. У Артёма сын. Девять лет. В школе моей дочери.

Я положила телефон на стол экраном вниз. Рядом с часами, рядом с клавиатурой, рядом с красными пометками на Гришиных отчётах. Мир в порядке. Цифры в порядке. Расписание в порядке. Молоко купить, хлеб купить, танцы перенесены на среду.

Я открыла семнадцатую папку «Договоры_поставщики_2023_Гриша_не_трогать». Папку, которую назвали «не трогать», я собиралась трогать, потому что мне за это платят. Потому что цифры не врут. Потому что с цифрами я знаю, что делать.

С человеком на пятом этаже не знаю.

С его сыном в школе моей дочери не знаю.

Но с цифрами знаю.

И начала с них.