ГЛАВА 3. Прецедент

Элла Маркова курила на лестнице арбитражного суда, и пепел падал ей на воротник пальто, старого, драпового, того фасона, который в девяностые считался деловым, а теперь просто пальто женщины, которой наплевать на фасон. Мне её порекомендовал Хазин, коротко, по-нотариальному: «Маркова. Бывшая прокурорская. Дешёвая. Злая. Хорошая.» Четыре слова и портрет.

Я нашла её номер через коллегию адвокатов, позвонила, представилась, объяснила дело в трёх предложениях (завещание, интернат, мальчик), и Элла помолчала ровно пять секунд, а потом: «Приезжайте. Сегодня. В три. На лестнице арбитражного, я там до четырёх.»

Она оказалась ровно такой, как описал Хазин. Сорок пять, худая, с лицом, которое забыло улыбаться не потому, что нечему, а потому что некогда. Волосы короткие, тёмные с сединой, стрижка из серии «была у парикмахера в августе, следующий визит — в феврале». Руки крупные для такой худой женщины, с коротко стрижеными ногтями и пятном от ручки на среднем пальце. Адвокат, которая пишет от руки. В двадцать пятом году. Это или архаизм, или характер, и я решила, что характер.

— Рассказывайте. С начала, без юридического мусора, по-человечески.

Я рассказала. Горнов-старший, завод, траст. Завещание, пункт семь. Мальчик двенадцати лет, интернат, Белоярский. Треть активов. Управление — мне. Денис отстранил. Кривцов подаёт иск. Основание — дееспособность завещателя на момент составления.

Элла слушала, докурила, затушила окурок о перила (стальные, судебные, равнодушные к пеплу) и достала из кармана пальто блокнот, маленький, потрёпанный, с резинкой.

— Медзаключение есть?

— Есть. Два специалиста, лицензии, дата за неделю до завещания.

— Хазин свидетель?

— Сорок лет стажа. Ни одного оспоренного документа.

— Кривцов на чём поедет?

— «Влияние нотариуса на волеизъявление». Или «состояние здоровья, не отражённое в медзаключении». Что-нибудь найдёт, у него пятьдесят тысяч в час на это.

Элла подняла голову от блокнота и посмотрела на меня прищурившись, через сигаретный дым, которого уже не существовало, но привычка прищуриваться осталась.

— Дело крепкое. Завещание оформлено по всем правилам, медзаключение железное, Хазин — памятник нотариату. Кривцов это знает, иначе бы не тянул с подачей. Он тянет?

— Ещё не подал. Говорит — «собирает материалы».

— «Собирает материалы» означает: ищет хоть что-нибудь. Найдёт — подаст. Не найдёт — подаст с тем, что есть, и будет тянуть процесс. Денис может судиться годами. У него деньги, у нас нет.

«У нас.» Она сказала «у нас», хотя я ещё не спросила, возьмётся ли. Элла Маркова из тех адвокатов, которые решают за клиента раньше, чем клиент решит за себя. Прокурорская привычка: сначала обвинительное заключение, потом вопросы.

— Вы берётесь?

— Я уже взялась. Условия: оплата по факту, если выиграем. Если проиграем — ничего не должны. Если выиграем — мой гонорар из наследственной массы, стандартный процент, обсудим потом. По рукам?

— По рукам.

— Тогда первое. Мне нужны все документы: завещание, медзаключение, свидетельство о рождении мальчика, характеристика из интерната, выписки из фонда, вообще всё, что есть. Второе — мне нужна встреча с Хазиным. Третье — мне нужно знать, что Кривцов собирает, потому что Кривцов собирает не «материалы», а грязь, и если у вас есть скелеты, мне лучше узнать о них от вас, а не из иска.

— У меня нет скелетов.

Элла посмотрела на меня тем взглядом, которым бывшие прокуроры смотрят на людей, говорящих «у меня нет скелетов»: с профессиональным недоверием.

— У всех есть скелеты, Вера. Вопрос, помещаются ли они в шкаф.

Я промолчала. Скелет один, и зовут его Олег Тернов. Бывший, который ушёл два года назад с кодом 1234 и жалобой в коллегию адвокатов на нарушение конфиденциальности клиента. Жалоба отклонена, выдумана, месть за то, что я не пустила его обратно, когда он попробовал вернуться через три месяца. Олег юрист, он знал, что жалоба не пройдёт, но знал и другое: след в деле останется. Как царапина на запястье: не опасно, но видно.

— Один эпизод. Бывший партнёр подавал жалобу в коллегию. Отклонена. Два года назад.

— На что жалоба?

— Нарушение конфиденциальности. Вымышленное. Личная месть.

Элла записала в блокнот, коротко, три слова или четыре, я не видела.

— Отклонена — это хорошо. Но «в деле» — это плохо. Если Кривцов копнёт, найдёт. Если найдёт, может использовать. Не как основание для иска, а как аргумент для опеки: «Тарасова ненадёжная, вот жалоба, вот проблемы». Опека любит бумажки. Особенно плохие бумажки про хороших людей.

— Жалоба отклонена. Это не основание.

— Вера. Я двадцать лет в судах. «Основание» и «повод» — два разных слова. Основание нужно, чтобы выиграть. Повод — чтобы затянуть. А затянуть — это время. А время — это мальчик в интернате. Каждый месяц, каждая неделя, каждый день. Вам тридцать три, вы подождёте. Ему двенадцать, он ждать не может.

Она убрала блокнот в карман, пальто запахнула, не застегнула, потому что пуговицы, видимо, оторвались в девяностых и с тех пор не пришивались.

— У вас есть закон. Это немало. Но закон без денег — медленный. А у Дениса — деньги. Мальчик растёт. Считайте.

Суббота. Электричка. Белоярский. Интернат.

Лёва ждал. Зоя Фёдоровна рассказала, выходя навстречу: «Он с утра у окна. Не говорит, ждёт или нет. Но у окна.»

Комната для посещений, тот же стол, та же фиалка (один зелёный лист, два коричневых). Лёва вошёл, и в этот раз не встал у двери, а подошёл ближе, к столу, и сел напротив. Прогресс, которого психолог ждал бы три месяца, а он сделал за неделю, потому что я вернулась. Потому что обещала и вернулась, и он проверил, и я прошла.

— Вы приехали.

— Обещала — приехала. Каждую субботу.

— Зачем?

Зачем. Вопрос, на который Горнов-старший ответил бы: «Потому что я так решил.» Денис ответил бы: «Потому что работа.» Хазин промолчал бы. А я стояла в комнате с зелёными стенами и искала ответ, который не звучал бы как из методички, из завещания, из кодекса.

— Потому что ты нарисовал мост. А мосты нужно — по ним ходить. Иначе зачем?

Лёва не кивнул, не улыбнулся, но достал тетрадь, открыл на чистой странице и стал рисовать. При мне. Карандашом, быстро, уверенно, линия за линией. Я стояла и смотрела, не заглядывая через плечо (он бы закрыл тетрадку), а сбоку, краем, видя только движение руки. Он рисовал минуты три, потом закрыл. Не показал.

— В следующую субботу покажу. Если приедете.

— Приеду.

— Все так говорят.

— Я не все. Я Вера. С ключом. Помнишь?

Лёва посмотрел на мою брошь, на ключ. Кивнул коротко и пошёл к зданию, не оглядываясь, кроссовка с узлом — шлёп-шлёп по первому снегу, и дверь за ним хлопнула, казённая, тяжёлая.

Электричка. Обратно. Темнота за окном, огни платформ, чей-то разговор через два сиденья.

Элла позвонила первая: Кривцов подал иск. Сегодня, в субботу, специально, чтобы я узнала в выходные и не успела подготовиться. Основание: «На момент составления завещания Горнов А. П. находился под влиянием третьих лиц (нотариуса Хазина В. Б.), что повлияло на его волеизъявление и привело к включению в завещание лица, отцовство которого документально не подтверждено.»

— «Документально не подтверждено», — Элла повторила фразу медленно, как жуёт что-то несъедобное. — Вот на чём поехал. Не на дееспособности, а на отцовстве.

— Отцовство в завещании. Горнов-старший признал мальчика наследником, указав его как «Льва Андреевича Горнова». Это признание.

— Это признание в завещании. Кривцов скажет: завещание не акт признания отцовства. Для признания нужна отдельная процедура, запись в ЗАГСе, решение суда. Горнов-старший ни того, ни другого не сделал.

— Хазин подтвердит.

— Хазин — нотариус, а не генетик. Кривцов запросит экспертизу ДНК. Это время.

— Сколько?

— Месяц на назначение, месяц на проведение, месяц на заключение. Три месяца минимум. Если Кривцов обжалует результат — ещё два. Пять месяцев. Весна. Лёвке к тому времени тринадцать, и он всё ещё в интернате.

Пять месяцев, двадцать суббот, двадцать электричек, двадцать раз забор, ворота, зелёный коридор, комната для посещений, мальчик с тетрадкой. И двадцать раз обратно, в однушку на Ботанике, где никто не ждёт.

— Элла. Нам нужна ДНК-экспертиза. Инициированная нами, не Кривцовым. Если мы подадим первыми, сократим сроки. Суд назначит раньше.

— Умница. Именно так. Я подам ходатайство в понедельник. Нужно согласие опеки на забор биоматериала у несовершеннолетнего. Получите?

— Получу.

— И ещё. Нужен образец от Горнова-старшего. Посмертный.

— Как?

— Медицинские записи. Больничные анализы. Или эксгумация, но это крайний вариант, суд не любит.

— Горнов-старший проходил обследование в «Уральской клинике» каждый год. Полное. Анализы в архиве. Я сама отвозила направления.

— Вот и отвезите запрос. В понедельник. Вера, — Элла замолчала на секунду, и в этой секунде двадцать лет прокуратуры, сотни дел, тысячи обвинительных заключений и что-то ещё, чего я не ожидала от женщины в драповом пальто без пуговиц. — Вера. Вы делаете правильную вещь. Я не часто это говорю, потому что не часто вижу.

— Спасибо.

— Не благодарите. Благодарить будете, когда мальчик выйдет из интерната. А пока работайте. Документы в понедельник. Мне на стол. Не в электронку, а на стол. Я электронке не доверяю. И людям — редко.

Положила трубку. Я тоже.

Незнакомый номер на экране; перезвонила. Гудок, гудок, ответ. Голос мужской, спокойный, с интонацией государственного служащего, одинаковой в Екатеринбурге, Москве и Владивостоке: ровная, безличная, как бланк.

— Вера Сергеевна? Меня зовут Игорь Валерьевич Селиванов. Я из комитета по делам несовершеннолетних. Мне нужно с вами поговорить. О Льве Горнове.

— О чём?

— О том, что у мальчика впервые за двенадцать лет кто-то появился. И о том, останетесь ли вы.

Электричка подъезжала к Екатеринбургу, за окном город, огни, панельки, промзоны, жизнь.

— Завтра. В девять. Где?

— Комитет, улица Малышева, сорок два. Кабинет тринадцать.

— Кабинет тринадцать. Буду.

Я убрала телефон. Достала из кармана фотографию: Лёва, пять лет, 2018, горновские глаза.

И подумала: двенадцать лет ни одного визита, ни одного звонка, а вдруг, за одну неделю, юрист, адвокат, комитет по делам несовершеннолетних. Как будто пункт семь не только пункт, а код. Который кто-то наконец набрал.