ГЛАВА 1. «Бюджет»

За первую неделю он обошёл всю верфь: каждый цех, каждый причал, каждый закуток, в который Геннадий Петрович не заглядывал лет пять, а некоторые не посещал вообще никогда. Я знала это, потому что видела его каску, чёрную, без царапин, новую, то в корпусном, то в механическом, то на слипе, то у второго дока, где чинили рыбацкий сейнер с пробоиной ниже ватерлинии. Он ходил один, без свиты, без блокнота, но с ручкой, которую постоянно крутил между пальцами. Я заметила это ещё на планёрке и теперь замечала каждый раз: длинные пальцы, ручка вращается, как пропеллер, и по скорости вращения можно определить степень его сосредоточенности. Медленно — думает. Быстро — считает. Замерла — решил.

На второй неделе он собрал расширенную планёрку. Не двенадцать человек, а тридцать. Все начальники цехов, все замы, вся бухгалтерия, весь мой отдел, то есть я. Лариса сидела через два стула и перед началом успела шепнуть: «Держись. Он вчера у экономистов цифры запрашивал. Все. За три года». Все за три года означает вскрытие. Когда запрашивают всё, ищут не ответ, а диагноз.

Черных встал у доски, настоящей, меловой, которая висела в зале с восьмидесятых и которой никто не пользовался, потому что Геннадий Петрович предпочитал говорить «ну, в общем, как-нибудь разберёмся». Мелом, крупно, без украшательств, написал три строчки:

Убыток: 18 млн / квартал.

Контракты: загрузка 54%.

Непроизводственные расходы: 23%.

И повернулся к залу.

— Вот это верфь. В цифрах. Восемнадцать миллионов минуса каждый квартал. Больше половины мощностей простаивает. Почти четверть бюджета уходит на то, что не производит корабли.

Тридцать человек смотрели на доску, и я видела, как некоторые считают в уме, причём не цифры, а своё будущее. Восемнадцать миллионов минуса — это не абстракция, это зарплаты, которые задерживают, ремонт, который откладывают, контракты, которые не берут, потому что нечем выполнять.

— У нас год. Если через год верфь не выходит хотя бы в ноль, холдинг закрывает предприятие. Шестьсот двадцать человек.

Палыч стоял у стены, привалившись плечом, с термокружкой в руке. Не сел: он никогда не садился на планёрках, говорил, что «сидя засыпаю, стоя слушаю». Его лицо ничего не выражало, но кружка замерла на полпути ко рту, и это у Палыча означало максимальную степень внимания.

— Где резать, я покажу. — Черных взял мел и начал писать список. Я читала и считала одновременно, по привычке инженера пропуская каждую строчку через призму «а что это значит для моих людей».

Дублирующие должности. Управленческий аппарат. Логистика. Подрядчики. Непроизводственные расходы.

Вот оно. Моя строчка. ОТ, охрана труда, — это «непроизводственные». Мы не варим корпуса, не красим борта, не тянем кабели. Мы те, кто ходит с каской и блокнотом и говорит: «Нельзя». Нельзя без маски. Нельзя без допуска. Нельзя при ветре выше двенадцати. Мы «непроизводственные». Пока кто-нибудь не погибнет. Тогда мы — «а где была Кольцова?!»

После планёрки я дала ему двадцать минут, ровно столько, чтобы он вернулся в кабинет, сел и ручка начала вращаться в пальцах, и пошла. Предписание на кран номер три лежало в папке под мышкой, вместе с расчётами, фотографиями тормозного узла и актом последней экспертизы, где чёрным по белому: «Рекомендовано заменить тормозную систему не позднее...» — и дата, которая прошла восемь месяцев назад.

Кабинет Геннадия Петровича, то есть уже Черных, изменился за неделю. Ковёр исчез. Портрет основателя холдинга в золотой раме исчез. Занавески тоже, и окно стояло открытым, несмотря на сентябрьский ветер, от которого бумаги на столе шевелились, как живые. Остались стол, стул, на столе ноутбук, стопка папок и четыре бумажных шарика, смятых, неровных, выстроившихся рядком, как снежки. Он мнёт бумагу, когда думает. Я уже знала это не по наблюдательности, а по его корзине у стола, полной таких шариков. Уборщица Тамара жаловалась мне в коридоре: «Новый-то бумагу мнёт и мнёт, за день полведра».

Я вошла. Положила папку на стол. Он не поднял головы, дочитывал что-то на экране, и ручка между пальцами вращалась на средней скорости. Думает.

— Кран номер три. Козловой, тридцать две тонны. На продлённом ресурсе с девятнадцатого года. Тормозная система — износ семьдесят процентов. Экспертиза рекомендовала замену в январе прошлого года. Замена не произведена. Стоимость ремонта — четыре миллиона двести.

Ручка остановилась. Он взял папку, открыл, и я видела, как его глаза двигаются по строчкам, не скользят, а именно двигаются, от слова к слову, от цифры к цифре, задерживаясь на фотографиях тормозного узла, на которых даже неспециалист увидит: колодки стёрты до металла, гидравлика подтекает, крепление ослабло.

— Четыре миллиона. Где?

— В бюджете на безопасность. Статья четырнадцать, пункт шесть. Там и должно быть.

Он перелистнул страницу, другую, третью. Добрался до сметы, и я видела, как он ведёт пальцем по строчкам, длинным, с аккуратным ногтем, без заусенцев — руки человека, который работает с бумагами, а не с металлом, но при этом знает, как надевать перчатки.

— Бюджет на безопасность — полтора от необходимого. Если я возьму из него четыре миллиона, не будет ни касок, ни спецовок до конца года.

— Тогда из резервного фонда.

Он закрыл папку. Положил руки на стол ладонями вниз, пальцы развёл, и я подумала: это жест человека, который хочет сказать то, что ему самому не нравится.

— Резервного нет. Я его пустил на погашение долга по зарплате. Рабочим не платили два месяца, до меня. Двести девяносто человек ждали деньги с июля. Я выплатил.

Я молчала, потому что в голове перестраивался расклад: он заплатил зарплату. Геннадий Петрович не платил два месяца, ходил мимо цехов, мимо людей, которые ему варили, красили, стропили, и не платил. А этот первым делом заплатил. Из резерва, который теперь пустой, и денег на кран нет, и денег на каски впритык, и верфь минус восемнадцать в квартал.

— Значит, кран стоит, пока не найдёте деньги.

— Кран работает. Он нужен для контракта на сухогруз, сдача в ноябре. Без крана не сдаём. Не сдаём — штраф, потеря контракта, потеря заказчика. Потеря заказчика — минус сорок рабочих мест.

— Если кран откажет — минус не сорок. Минус один. Но навсегда.

Тишина. Не планёрочная, не кабинетная, а та, от которой пространство между двумя людьми делается плотным, и каждое слово приходится проталкивать.

Он взял папку и положил перед собой, не в сторону, не в стопку, а по центру стола, ровно, как ставят вещь, к которой собираются вернуться.

— Я найду деньги. Дайте мне месяц.

— У крана нет месяца.

— У верфи тоже.

Я встала. Смысла спорить дальше не было, но не потому что он прав, а потому что мы оба правы, и это хуже, чем если бы кто-то ошибался. Когда один прав, а другой нет, можно доказать, убедить, надавить. Когда правы оба, остаётся только ждать, кому повезёт, а кому нет.

У двери я обернулась — привычка, оставшаяся от матери, которая всегда оборачивалась в дверях, будто боялась забыть что-то важное. Он уже снова смотрел в экран, ручка крутилась на максимальных, и левая рука тянулась к листу бумаги, который через полминуты станет пятым шариком.

Домой я ехала на вечернем автобусе, полупустом, с запотевшими окнами и водителем, который на каждом повороте вздыхал так, будто поворот — его личная обида. Стёпа ждал дома, и я знала, что он уже разогрел макароны, потому что в десять лет мой сын делает три вещи лучше меня: разогревает еду, собирает модели кораблей и молчит, когда нужно.

Квартира встретила привычным: тепло от батареи в коридоре, Стёпины кеды у порога, левый стоит, правый лежит на боку, и это значит, что он пришёл из школы в хорошем настроении, потому что в плохом оба стоят ровно, как солдаты. Мой сын выражает эмоции через обувь, и я читаю его кеды, как дневник.

Кухня шесть метров, газовая плита, окно во двор, где сосед Анатолий Борисович опять чинит свою «Волгу», и звук гаечного ключа долетает через форточку, как метроном чужой упрямой жизни. Стёпа сидел за столом, перед ним тарелка с макаронами, наполовину пустая, и модель крейсера «Аврора», которую он клеил третью неделю с такой точностью и терпением, от которых у меня каждый раз перехватывало дыхание расчёта: десятилетний мальчик работает с деталями размером в полмиллиметра, и ни одна не стоит криво.

— Мам, на верфи новый директор?

Я поставила чайник. Привычка: когда не знаешь, что ответить, ставь чайник, в процессе кипения что-нибудь придумается.

— Откуда знаешь?

— Пацаны в школе. Сашкин отец в корпусном работает. Говорит, москвич, будет увольнять.

— Никто никого не увольняет.

Я села напротив, и мы оба посмотрели на «Аврору», которая стояла между нами, как третий участник разговора, молчаливый и безупречный, с мачтами, выточенными из зубочисток, и пушками из расплющенной проволоки.

— Пока.

Стёпа поднял голову.

— А если уволит тебя?

Чайник загудел, набирая обороты, и в его гудении мне послышалось то же, что гудит за забором верфи каждое утро: не ответ, а фон, на котором ответы ищут сами.

— Не уволит. Инженера по ОТ нельзя уволить, пока есть производство. Это закон.

— А если закроют?

— Не закроют.

— Откуда ты знаешь?

Я налила чай, себе покрепче, ему с молоком, как он любит, хотя уже полгода говорит, что молоко «для мелких», но пьёт с молоком всё равно, когда думает, что я не замечаю. Я замечаю. Я всегда замечаю, это моя проклятая инженерная привычка: замечать, считать, прогнозировать. Износ тормоза семьдесят процентов. Вероятность отказа одиннадцать. Вероятность того, что Стёпа вырастет и уедет, как его отец, как все, кто уезжает из этого города, с этой верфи, из этой жизни, — процентов я не считала, потому что некоторые цифры лучше не знать.

— Откуда я знаю, что не закроют? Неоткуда. Но я там. И пока я там, буду делать так, чтобы не закрыли.

Стёпа кивнул одним коротким движением, как Палыч, как Михалыч на проходной, как все мужчины на верфи, которые понимают расклад и не тратят слова на то, что понятно без них.

Он вернулся к «Авроре». Я к чаю. За окном Анатолий Борисович уронил ключ, и «Волга» отозвалась протяжным металлическим стоном, как кит, выброшенный на берег.

Утром — проходная, турникет, территория. Всё как всегда, всё по расписанию, всё предсказуемо. Кроме одного.

На доске объявлений, справа от графика смен, рядом с поздравлением Тамаре Ивановне с юбилеем и напоминанием о сдаче спецовок в стирку, висел приказ. Белый лист, синяя печать, подпись — «Черных И. Д.»

«О реорганизации отдела охраны труда. Штат сокращается с четырёх единиц до двух. Должности инженера-инспектора ОТ (Федорчук О. И.) и специалиста ОТ (Носов К. А.) сокращены. Главный специалист ОТ Кольцова М. А. сохранена. Специалист ОТ (ставка вакантна, замещение до особого распоряжения)».

Я прочитала дважды. Федорчук — тот, которого сократили ещё в июне и не заменили, значит, формальность. Носов — Костя, который на вечном больничном, его ставку всё равно никто не занимал. Формально ничего не изменилось. Практически тоже: я и раньше работала одна, и теперь буду работать одна, только теперь официально. На шестьсот двадцать человек. На территорию, которую физически невозможно обойти за день: два дока, три цеха, причал, слипы, КПП, склады, подстанция.

Лариса перехватила меня у лестницы, с печеньем в одной руке и ужасом в глазах.

— Марин, я видела приказ. Он тебя одну?!

— Одну. Как и было. Только теперь на бумаге.

— Но это же невозможно! Ты не можешь одна...

— Могу. Двадцать два дня в месяц, восемь часов в день, плюс переработки. Если бегом, обхожу территорию за четыре часа. Оставшиеся четыре — акты, журналы, предписания, которые никто не подписывает.

Лариса откусила печенье нервно, крошки посыпались на блузку, и она смахнула их привычным жестом матери троих, у которой крошки на одежде не проблема, а стиль жизни.

— Марин, ты на него орать будешь?

— Я инженер. Инженеры не орут. Инженеры пишут предписания.

— И что, он подпишет?

Я вспомнила, как он положил мою папку перед собой, по центру стола, ровно, как вещь, к которой собираются вернуться.

— Посмотрим.

Я поднялась к себе, села за стол, достала журнал, открыла на сегодняшней дате и записала: «06:55 — проходная. 07:00 — территория. 07:10 — обход корпусного цеха. Начало».

Шестьсот двадцать человек. Два дока. Три цеха. Один кран, который может убить, и один директор, который может спасти. Или нет.