ГЛАВА 2. Тридцать процентов
На третий день приехал Роман.
Я узнала о его появлении от Полины, которая влетела в мой кабинет без стука, с телефоном в одной руке и папкой в другой, и папку она прижимала к груди двумя руками, как прижимают к себе вещи люди, которые боятся уронить всё сразу: и папку, и должность, и себя.
— Кира Александровна, Роман Павлович приехал. На машине. Из Москвы. Паркуется у главного входа.
Не на стоянке. У входа. Я это отметила, как отмечаю всё: мелочь, ничего не значащая для тех, кто не обращает внимания. Для тех, кто обращает, маркер. Человек, который паркуется не на стоянке, а у входа, либо торопится, либо хочет, чтобы все видели: он здесь не гость, он хозяин. Ненадолго, но хозяин.
— Спасибо, Полина.
Она не уходила, стояла в дверях, мяла папку, и я поняла, что ждёт указаний. Двадцать восемь лет, первая серьёзная должность, пресс-секретарь фабрики, нанята после кризиса, когда стало ясно, что кто-то должен отвечать на звонки журналистов, а Егор Палыч не будет.
— Полина, мне нужны все контракты на поставку сырья за последний год. Не копии, а оригиналы.
— Они у Егора Палыча в сейфе...
— Значит, мне нужен доступ к сейфу. Или Егор Палыч выносит их сам. Организуйте.
Она кивнула и ушла торопливо, прижимая папку к груди, как щит. Я вернулась к ноутбуку, но через минуту встала и подошла к окну. Не думать, а смотреть: на парковку, где чёрная иностранная машина с тонированными стёклами заняла место прямо перед крыльцом, наискось, так, что мимо неё нужно протискиваться, и каждый, кто входит и выходит, видит её. И должен видеть.
Я вернулась к столу. Достала блокнот. Открыла на странице «ФрутОпт» и подписала ниже: «Роман — день 3. Приехал. Зачем — сейчас.»
Через полчаса он пришёл. Не вызвал, а пришёл сам. Дверь без стука, как Полина, но с другой энергией: не испуганной, а присваивающей. Так входят в комнату, которую считают своей, даже если на двери написано чужое имя.
Рукопожатие оказалось первым, что я зафиксировала. На секунду дольше, чем нужно. Не сильнее, а именно дольше. Ладонь сухая, ухоженная, без муки, без мозолей, без тех следов, которые оставляет работа. Ладонь человека, чьи руки предназначены для документов, ручек и рулей.
— Кирочка, как устроились?
Кирочка. Не Кира Александровна. Не Вершинина. Кирочка, с первой минуты, как будто мы знакомы десять лет и делили номер на конференции в Сочи. Присвоение через уменьшительное, приближение через присвоение, контроль через приближение. Я это видела сто раз, в ста кабинетах, у ста людей, которые считали, что имя — это территория, и если назвать человека по-домашнему, он впустит тебя в дом.
Он сел на стул напротив, рядом с моим столом, так близко, что я видела его часы. На левом запястье, под манжетой свитера из того кашемира, который не кричит о цене, а шепчет. Часы я оценила по привычке: профессиональная деформация, антикризисный управляющий обращает внимание на то, на что обычные люди не смотрят. Часы, обувь, ремень. Три точки, по которым считывается финансовый портрет за три секунды. Часы Романа Ларичева стоили примерно столько, сколько зарплата Зои Петровны за год. На дивиденды от кондитерской фабрики такие не покупают.
— Кирочка, скажите мне, как профессионал профессионалу. Что вы видите?
Я закрыла блокнот. Медленно, аккуратно, так, чтобы он заметил: закрываю. Не прячу, а именно закрываю. Разница тонкая, но для тех, кто читает жесты, существенная.
— Подмену сырья. Партия 47-Б. Контракт с ООО «ФрутОпт». Ваша подпись.
Ничего. Ни одного движения на лице, которое можно было бы зафиксировать камерой. Ни сдвига, ни паузы, ни того микрозамедления, которое выдаёт человека, услышавшего то, чего не ждал. Роман ждал. Готовился. Знал, что я найду, потому что я для того и здесь, и прятать оказалось бессмысленно, а значит, нужна другая стратегия. Не прятать, а объяснять.
— Мой брат не успевал. Я помог. Нашёл поставщика, подписал контракт. Если поставщик оказался ненадёжным, это не мой умысел, это рыночный риск. Так бывает. В деле всегда так бывает.
«В деле», не «на фабрике», не «в производстве». «В деле». Слово человека, для которого фабрика — не место, где двести сорок человек каждое утро проходят через турникет. Для него фабрика означала актив, строчку в портфеле.
— Рыночный риск — это колебание цен. А поставщик, зарегистрированный полгода назад, с уставным капиталом в десять тысяч рублей и единственным клиентом в виде вашей фабрики, — это не риск. Это вопрос.
Улыбка сузилась на миллиметр. Я это видела, потому что смотрела. Потому что моя работа — смотреть.
— Кирочка. Я — семья. Я не враг. Я хочу, чтобы все выиграли.
Встал. Одёрнул свитер. Прошёл к двери за семь шагов, я считала, и остановился. Обернулся. И добавил то, что, видимо, готовил заранее, придержал для финала, как переговорщик придерживает главный аргумент:
— Кстати, вы познакомились с Мишей? С Мишенькой? Прекрасный мальчик. Жаль, что не говорит. С чужими.
И ушёл. Дверь закрылась мягко, без хлопка, потому что люди вроде Романа дверьми не хлопают. Они закрывают их аккуратно, бесшумно, оставляя после себя тишину, которая звенит.
Миша. Он упомянул Мишу. Зачем? Предупреждение — «не лезь в семью, тут ребёнок»? Угроза — «я знаю, где уязвим мой брат»? Или демонстрация: «видишь, я забочусь, я знаю имя, я дядя, я свой»? С такими, как Роман, ничего не бывает «просто так». Каждое слово — это позиция на шахматной доске, и упоминание семилетнего мальчика, который не разговаривает с чужими, — не случайная фраза, а ход. Какой именно, я пока не понимала.
Я открыла блокнот. Дописала: «Миша — зачем упомянул? Проверить: Роман и ребёнок, контакт? Частота визитов?» А ниже, отдельной строкой, обведённой рамкой: «Он не нервничал. Ни разу. Это плохо.»
Через час я пошла к Егору. «По результатам», как он просил. Не раньше. У меня появился результат: контракт, подпись, «ФрутОпт», подмена. Достаточно для первого разговора.
Кабинет директора располагался в старом крыле, за двумя поворотами и лестницей, которая скрипела так, будто жаловалась на каждого, кто по ней поднимается. Дверь дубовая, тяжёлая, с латунной ручкой, потемневшей от ста двадцати восьми лет ладоней. Я постучала.
— Да.
Одно слово. Не «войдите», не «минуту», не «кто там». «Да.» Как разрешение, выданное нехотя и с условием: входи, но быстро.
Кабинет заставил меня остановиться на секунду, потому что это не кабинет. Это музей, но не в смысле «красиво», а в смысле «нетронуто». Дубовый стол, огромный, с царапинами и кольцами от стаканов, въевшимися в дерево так глубоко, что они стали частью рисунка. Кожаное кресло, протёртое, с трещинами на подлокотниках, из которых выглядывала набивка. Сейф в углу, массивный, чугунный, с поворотным колесом, которое, судя по всему, не поворачивалось лет двадцать, но стоял, «потому что дед ставил». Портрет на стене: тот самый Ларичев М.С., основатель, с усами и со взглядом «Я знаю, что делаю. Не мешай.»
Егор сидел за столом. Перед ним подстаканник. Железнодорожный, тяжёлый, с гравировкой, которую я не могла разобрать на расстоянии, но потом — потом — прочитаю: «Ларичевъ». С ером на конце. Девятнадцатый век. Стакан пустой, чай выпит, но подстаканник стоял на столе, как стоят иконы: не для функции, а для присутствия.
Я села напротив. Достала из папки распечатки: контракт с «ФрутОпт», копия подписи, выписка из реестра юридических лиц. Разложила. Молча.
Он смотрел на документы. Не читал, а смотрел, так, как смотрят на рентгеновский снимок, когда диагноз уже знают, но надеются, что рентгенолог ошибся.
— Контракт с «ФрутОпт» подписан Романом Павловичем. Фирма зарегистрирована в январе. Уставный капитал десять тысяч. Единственный клиент — вы. Пюре закуплено через третью фирму, источник пока выясняю, но предварительно — импорт, без российской сертификации.
Тишина. Он взял подстаканник за ручку одним пальцем и повернул на четверть оборота. Назад. Ещё раз. Подстаканник вращался на столе медленно, с тихим скрежетом металла по дереву, и этот звук заполнил кабинет, как заполняет комнату тиканье часов, когда всё остальное молчит.
— Я знаю. Про «ФрутОпт». Я проверил. После отравления это оказалось первым, что я сделал.
— И не сказали?
Подстаканник остановился.
— Кому? Полиции — без доказательств? Прессе — «совладелец отравил покупателей»? Это мой брат, Кира Александровна. Мой двоюродный брат. Это моя фабрика. И это мой позор.
Он произнёс «позор» так, как произносят фамилию: тяжело, неизбежно, с привкусом, который не убирается полосканием. Позор. Не вина, а именно позор. Для человека, чьё имя на вывеске, чьё имя на подстаканнике, чьё имя произносят двести сорок человек каждое утро, проходя через турникет, это не юридический термин. Это личное. Кожей наружу.
— Это не ваш позор. Это его преступление. И мой контракт не про позор, а про факты.
— Факты — ваша работа.
Он поднял подстаканник, поставил на край стола, дальше от меня, ближе к себе, и в этом жесте, в том, чтобы передвинуть предмет на три сантиметра, я прочитала то, что он не произнёс: границу. Вот моя территория. Вот ваша. Не пересекать.
— А семья — моя. Не лезьте в семью.
Я собрала документы. Встала. Дошла до двери за шесть шагов по скрипучему полу. И обернулась, потому что не обернуться не могла.
— Егор Павлович. Я не лезу в семью. Я лезу туда, где кризис. А кризис в семье. Всегда в семье.
Не ждала ответа. Вышла. Дверь за мной закрылась с тем дубовым стуком, который говорит: дерево старое, петли тугие, и каждый, кто входит и выходит, слышит: этот дом — не для лёгких визитов.
В коридоре я остановилась. Прислонилась к стене — не потому что устала, а потому что мне нужны были три секунды тишины, три секунды стены за спиной, три секунды без чужих взглядов, чтобы уложить в голове то, что произошло. Он знал. О «ФрутОпт» знал. О Романе подозревал. О подмене догадывался. И молчал. Не из трусости, не из расчёта, а из того, что для него оказалось страшнее скандала, страшнее проверок, страшнее двадцати трёх аллергических реакций: из того, что брат предал. И признать это вслух — значит признать, что фамильная ткань, которую ткали четыре поколения, прохудилась. Изнутри.
Я достала шпильку, вторую, правую, и воткнула обратно, крепче, потому что пучок слабел, а мне нужно, чтобы всё держалось. Волосы, мысли, план. Всё на месте. Всё под контролем.
Он сказал «не лезьте в семью». Как будто семья — это территория, на которую нужен другой пропуск. Как будто я могу выбирать, куда лезть. Я антикризисный. Я лезу туда, где кризис. А кризис в семье. Всегда в семье.
