ГЛАВА 3. Карта сокровищ

Утро четвёртого дня я провела в кабинете: перебирала акты приёмки, сверяла номенклатуру с рыночными каталогами, искала следы — где именно «АгроТрейдСервис» закупал запчасти, которые потом перепродавал холдингу с наценкой в двадцать два процента. Следы нашлись частично: два счёта-фактуры от реального поставщика из Ростова, цены рыночные. Значит, схема прозрачна. Берут у ростовского поставщика по рынку, проводят через «прокладку», добавляют двадцать два процента, разницу снимают. Куда — вопрос, который стоил сорок два миллиона рублей и чью-то свободу.

Я разложила счета на столе рядом, один к одному, как раскладывают карты при гадании, только мои карты с печатями и реквизитами, и гадать не нужно: всё написано чёрным по белому, надо только прочитать правильно. Ростовский поставщик продал запчасти за семь миллионов. «АгроТрейдСервис» перепродал их «Колос-Югу» за девять с половиной. Два с половиной миллиона ушли тихо, аккуратно, через расчётный счёт, который я проверю завтра, когда получу выписку.

Я потянулась за ручкой, и рука замерла. На столе, поверх моего блокнота, лежал лист бумаги. Не документ, а рисунок. Кривой прямоугольник с квадратиками-окнами (офис, судя по надписи «ОФЕС» печатными буквами), крестик в правом нижнем углу, и рядом, старательно, с нажимом: «ТУТ КАНФЕТЫ». Два человечка: один с косичками, торчащими в разные стороны, как антенны, другой с квадратной головой и чёрточками вместо глаз. Под человечком с косичками — «МАША». Под квадратноголовым — «ПАПА». И вверху, крупнее всего остального, как заголовок газеты: «КАРТА СОКРВИЩ».

Без «о». С уверенностью человека, который знает, что сокровища пишутся именно так, и не нуждается в проверке.

Я взяла лист. Бумага тонкая, из принтера, на обратной стороне бледная таблица, какой-то внутренний отчёт. Она берёт бумагу из лотка в приёмной, отец не знает или не запрещает, и рисует карты на оборотах документов, которые в другой компании отправили бы в шредер.

За дверью шорох. Тихий, осторожный, как бывает, когда кто-то стоит и решает — войти или подождать. Я подошла к двери и открыла.

Маша стояла в коридоре, одна нога в резиновом сапоге, другая босая. Сапог зелёный, с нарисованной лягушкой, великоватый, а второй, видимо, потерялся где-то между приёмной и моим кабинетом. Косички неровные, одна выше другой, как всегда бывает, когда заплетает не мать, а кто-то любящий, но не слишком ловкий. На сарафане карман, из кармана торчала голова: пластмассовая, коровья, с рогами.

Маша посмотрела на меня не с детским любопытством и не с детской застенчивостью, а с тем осторожным вниманием, с каким кошки смотрят на нового человека в квартире: не боятся, но и не доверяют, ждут, что он сделает первым.

— Вы нашли?

Я присела на корточки, не потому что так положено с детьми, а потому что разговаривать с шестилетним человеком, глядя сверху вниз, это не разговор, а допрос.

— Нашла. А ты потеряла?

— Сапог. Он тут где-то.

Мы обе посмотрели в коридор. Сапог обнаружился у двери серверной, привалился к стене, как миниатюрный часовой, оставленный на посту и задремавший.

Маша прошлёпала за ним, одна нога босая по линолеуму, который в кирпичном корпусе хранил память обо всех подошвах, прошедших по нему за полвека, натянула сапог и вернулась. И спросила, глядя не на меня, а на мой стол, на рисунок, который я всё ещё держала:

— Вы тоже тут работаете?

— Тоже.

— А вы тоже ищете сокровища?

Я посмотрела на карту. «ТУТ КАНФЕТЫ». Крестик. Два человечка. И я в кабинете рядом, с блокнотом, в котором записано: «АгроТрейдСервис, 14 млн, проверить Хвостова».

Мои сокровища — сорок два миллиона в контрактах, которые ведут к её отцу. И крестик не на конфетах, а на карьере человека, который на этой карте нарисован квадратноголовым и подписан «ПАПА».

— Ищу.

Маша ждала продолжения, и я добавила, потому что дети чувствуют фальшь быстрее любого аудитора:

— Только мои сокровища скучные. Бумажки и цифры.

— Бумажки — это не сокровища.

Маша наморщила нос с авторитетностью человека, который точно знает, что такое сокровища, и не собирается пересматривать свои критерии.

— Сокровища — это конфеты. И ещё секреты.

Она протянула руку за рисунком. Потом передумала. Убрала руку, посмотрела на меня, на карту, снова на меня.

— Оставь себе. У меня ещё есть.

И ушла по коридору. Один сапог шлёп, второй шлёп. Корова покачивалась в кармане, рога торчали, как перископ.

Я стояла у двери своего кабинета, в котором на столе лежали семь контрактов, три стопки документов и блокнот с выводами, достаточными для увольнения и уголовного дела, и смотрела вслед шестилетней девочке в разнокалиберных сапогах, которая только что подарила мне карту сокровищ.

Я сложила рисунок вчетверо и вложила в блокнот, между страницей с «АгроТрейдСервис» и страницей с «КубаньАгроТех». Два человечка между двумя фирмами-однодневками. Папа между двумя статьями. Крестик с конфетами между сорока двумя миллионами.

Бумажки не сокровища. Она, конечно, права. Абсолютно, бесповоротно, по-детски неопровержимо права.

Только её правота не вмещается в мой акт. А мой акт не вмещает её правоту.

Через час позвонил Ситников. Я ждала этого звонка, не конкретно сегодня, но знала, что позвонит: он звонит всегда на третий-четвёртый день, когда предварительная картина уже сложилась и можно спросить «ну что?» тем голосом, который одновременно звучит как забота и как приказ.

— Вера Сергеевна, как продвигается? Есть результаты?

Голос ровный, участливый, с той выверенной теплотой, которую я за три года работы с ним научилась отличать от настоящей: настоящая теплота не контролирует громкость, а у Ситникова каждый децибел на месте, как запонки на манжетах. Он единственный в компании носит запонки, и я каждый раз думаю: зачем? Кому они в «АгроИнвестГрупп», где большинство сотрудников не знает, что такое запонки, а те, кто знает, не носит?

— Нарушения есть, Павел Олегович. Системное завышение закупочных цен, контракты через фирмы с минимальным уставным капиталом. Масштаб определяю. Нужна ещё неделя.

— Неделя — много, Вера Сергеевна.

Пауза. Та самая, контролируемая, отмеренная, как капля из пипетки.

— Три дня. И жду предварительный акт.

— Предварительный акт до завершения проверки может содержать неполные данные.

— Вера Сергеевна. Мы работаем в одной команде. Вы находите, я принимаю решения. Для решения мне нужен акт. Три дня.

Я нажала отбой и подумала: три дня. Он торопит. Ситников никогда не торопил меня раньше, на прошлых объектах давал столько времени, сколько нужно, потому что аккуратный акт ценнее быстрого. А тут три дня. Как будто ему важен не результат, а скорость. Как будто ему нужно не найти правду, а зафиксировать что-то конкретное, пока оно не изменилось.

Или пока я не изменилась.

Эту мысль я записала в блокнот, а потом зачеркнула. Потому что аудитор не записывает подозрения в адрес заказчика проверки. Аудитор записывает факты. А факт один: Ситников торопит. Почему — не моя компетенция. Моя компетенция — цифры.

Только вот какая вещь с цифрами: они не существуют отдельно от людей, которые их создают. Каждая цифра — чьё-то решение. Каждый контракт — чья-то подпись. Каждый завышенный рубль — чей-то умысел или чья-то необходимость, и разница между умыслом и необходимостью не в цифрах, а в том, что происходит за пределами таблицы. В столовой, где «Андреич». В сушилке, где окислился контакт. В коридоре, где шестилетняя девочка в одном сапоге ищет конфеты и не знает, что её отец — фигурант.

Во второй половине дня пришла Лидия Фёдоровна. Сама, без приглашения, с двумя чашками и термосом, как вчера, только мёд другой: «Липовый, деточка, липа нынче рано зацвела.» Села напротив, налила чай мне первой, себе второй, и эта очерёдность означала не гостеприимство, а переговорную позицию: я хозяйка, ты гостья, правила мои.

— Деточка, я не буду спрашивать, что ты нашла. Ты нашла, я вижу. Не по глазам, нет. Вижу по тому, как ты сидишь. Ты сидишь, как человек, который нашёл, но не знает, что с этим делать.

Я молчала. Чай с липовым мёдом, терпкий, с той горчинкой, которая бывает у мёда, собранного рано, когда цветы ещё не набрали сладости.

— Ты видела цифры. А ты видела Новопокровку?

— Пока нет.

— Съезди, деточка. Посмотри дорогу. Посмотри площадку. Посмотри школу, мы её ремонтировали, когда район три года не мог согласовать смету. Посмотри ФАП, фельдшерско-акушерский пункт, если ты не знаешь, что это.

Она добавила последнее без снисхождения, как добавляют справку в разговоре с человеком из другого мира.

— Посмотри, куда ушли цифры. А потом пиши свой акт.

— Лидия Фёдоровна, вы понимаете, что всё, что вы мне сейчас говорите, может быть использовано...

— Деточка.

Она перебила, и в этом «деточка» не осталось ни капли материнского, только сталь, отшлифованная тридцатью годами в бухгалтерии, где каждый рубль на счету и каждое слово на весах.

— Я тридцать лет работаю. Меня не используешь. Я тебе не признания делаю и не уговариваю. Я тебе говорю: посмотри. Своими глазами. А потом решай.

Она допила чай. Убрала чашки. Закрутила термос. И ушла, прямая, ровная, с тем достоинством, которое не имеет отношения к должности, а имеет отношение к тому, сколько раз за тридцать лет ты закрывал баланс вовремя и сколько раз не спал ради этого.

Вечером я задержалась. Не специально, доделывала таблицу, сверяла последние акты, и время утекло, как утекает вода из крана, который не до конца закрыли: не замечаешь, пока не посмотришь на часы. Семь вечера, коридор пустой, серверная гудит, за окном уже сумерки.

Из приёмной донёсся голос. Тихий, детский, с той особой интонацией, которая бывает, когда ребёнок разговаривает с тем, кто не может ответить, но обязательно слушает.

Я не стала открывать дверь. Приоткрыла на ширину ладони, не больше.

Маша сидела на стуле, том самом, дерматиновом, для посетителей, и держала на коленях пластмассовую корову. Рога белые, один чуть надломлен. Глаза нарисованные, с ресницами. Маша говорила с ней тихо и серьёзно, наклонившись, как наклоняются к собеседнику, когда обсуждают что-то важное, не для чужих ушей:

— Зорька, а эта тётя с очками — она папу заберёт? Тётя Зина говорит, проверяльщики всегда кого-то забирают. Бабу Лиду один раз проверяли, она потом неделю плакала, правда потом перестала, но всё равно. А я не хочу, чтобы папу забирали. Он мне обещал на море. Мы ни разу не были. Зорька, ты не бойся. Если придут забирать, я его спрячу. В штабе. Я там знаю место, где не найдут.

Тишина. Потом Маша приложила корову к уху, как телефон, послушала и кивнула:

— Правильно, Зорька. Подождём. Может, она хорошая. Она мне бумажку отдала, не забрала. Плохие забирают. А она отдала.

Я стояла у двери. Не двигалась. Считала: четыре стула, два монитора, одна трещина в подоконнике. Отмеряла воздух порциями, как отмеряют жидкость в мерном стакане, мелкими глотками, чтобы не выдать себя звуком. Одна девочка с пластмассовой коровой, которая боится, что заберут папу, и думает, что проверяльщики — это те, кто забирает.

И она права. Я та, кто забирает. Забирает не людей, а их свободу, их карьеру, их уверенность, что завтра будет как сегодня. За все объекты, за все годы каждый раз кто-то оставался без работы, без должности, без того привычного мира, в котором утром офис, вечером дом, а между ними зарплата, которая позволяет жить. Я профессионал. Я делаю свою работу. Я не виновата, что моя работа — искать виноватых.

Но эта девочка не знает слова «профессионал». Она знает слово «папа». И слово «море». И слово «забирают».

Я тихо закрыла дверь. Прижала лоб к косяку на секунду, не больше, потом выпрямилась, вернулась к столу, собрала документы и уложила в портфель.

Вышла из кабинета. Маша в приёмной уже не сидела, видимо, кто-то из сотрудников увёл или пришла тётя Зина. Коридор пустой, серверная гудит, и в этом гудении что-то надёжное, машинное, бесчувственное, как и положено серверам: им всё равно, кто разговаривает с пластмассовой коровой за стеной, они работают.

Я тоже работаю. За все годы в профессии ни одного компромисса. А в моём блокноте, между таблицами и реквизитами, лежит карта сокровищ с крестиком, на котором написано «ТУТ КАНФЕТЫ».