ПРОЛОГ. Столбик термометра

Трап самолёта кончился, и я вошла в стену. Не в здание, не в терминал, не в толпу встречающих с табличками, а в жару, которая обняла меня сразу, целиком, как родственница, которую видишь впервые в жизни, но которая уже решила, что ты принадлежишь ей. Тридцать восемь градусов по ощущениям, тридцать пять по прогнозу, и эта разница в три градуса между обещанным и реальным, пожалуй, лучшее описание любой моей командировки.

Я перехватила сумку, выудила из кармана резинку для волос и собрала каре в хвост, криво, на ощупь, потому что свободной рукой тащила чемодан, а зеркала поблизости не наблюдалось. Блузка прилипла к спине ещё на трапе, и я подумала, что надо купить что-нибудь из одежды здесь, на месте. Мой московский гардероб, собранный из прямых брюк, рубашек с длинным рукавом и пиджака «на случай совещания», в этом городе выглядит как скафандр на пляже.

Тёма позвонил, когда я садилась в такси. Шесть тридцать вечера по Москве, значит, у бабушки в Туле он уже поужинал, уже отвоевал лишние полчаса мультиков и теперь лежит на диване с телефоном, потому что «мам, я жду, когда ты долетишь, а потом сразу спать, честное слово».

— Долетела?

— Долетела, Тём. Жарко тут.

— А сколько градусов?

— Много.

— Мам, «много» — это не цифра. Ты же сама говоришь: «давай конкретнее».

Я засмеялась, и водитель покосился в зеркало. Наверное, решил, что я из тех пассажирок, которые разговаривают сами с собой: наушник он не видел.

— Тридцать пять, Тём. Официально.

— Ого. А у бабушки двадцать два. И коза родила!

— Козлёнка?

— Двух! Белый и серый. Серый кусается. Я его назвал Кусака.

— Гениально.

— Мам, ты опять едешь ловить плохих дядь?

Я посмотрела в окно. Краснодар тёк мимо, незнакомый, плоский, залитый предвечерним маревом, с рекламными щитами на каждом перекрёстке и новостройками, которые торчали над частным сектором, как зубы, выросшие не в ряд. Чужой город, чужое задание, чужие цифры, которые я буду раскладывать по папкам ближайшие две-три недели, чтобы потом написать акт, от которого кого-нибудь уволят.

— Не плохих, Тём. Неаккуратных.

— А какая разница?

Мне тридцать четыре года, я старший аудитор, я проверяю финансовую дисциплину на объектах холдинга «АгроИнвестГрупп», и за двенадцать лет работы я так и не придумала ответ, который устроил бы восьмилетнего мальчика. Для Тёмы мир делится на плохих и хороших, а для меня на тех, кто оставляет следы в документах, и тех, кто не оставляет. Первых я нахожу. Вторые либо честные, либо умнее меня.

— Разница в том, что плохие знают, что плохие. А неаккуратные думают, что всё делают правильно. Спи, Тём. Я позвоню завтра.

— Мам, поцелуй в трубку.

Я поцеловала. Водитель больше не косился, привык.

Квартира на Гидрострое встретила меня гулом холодильника, который работал на совесть, но без результата: внутри пусто, на полке одинокая бутылка воды, оставленная, видимо, предыдущим арендатором или самим Господом из жалости к командировочным. Однокомнатная, мебель от застройщика: диван, стол, два стула, шкаф с дверцей, которая не закрывается до конца. За окном стройка с краном, бетонные плиты и рабочие в касках, которые в половине седьмого вечера всё ещё таскали что-то из грузовика. Я постояла у стола, положила чемодан на диван и достала ноутбук.

Привычка. За все годы в профессии каждый раз одно и то же: чужой город, чужая квартира, стол, стул, экран. Документы, присланные заранее, предварительная выгрузка, контракты, платёжки. Я раскрыла ноутбук и открыла папку, которую Ситников скинул неделю назад с пометкой «для ознакомления, подробности на месте».

«Колос-Юг». Агрохолдинг. Зерно, подсолнечник, переработка. Головной офис в Краснодаре. Управляющий — Горин Максим Андреевич. Сигнал: завышение закупочных цен на технику и ГСМ. Предварительная оценка ущерба — от тридцати миллионов за два года.

Тридцать миллионов. Для «АгроИнвестГрупп» не катастрофа. Для управляющего, если подтвердится, конец карьеры, а может, и свободы. Для меня — стандартная работа: найти, зафиксировать, оформить, уехать. Не моё дело жалеть или не жалеть. Моё дело — цифры.

Я открыла первую таблицу. Контракты на поставку дизельного топлива за последние восемь кварталов. Четыре поставщика, регулярные платежи, суммы ровные и аккуратные, как строчки в прописи первоклассника. Каждый квартал одна и та же схема: закупка по ценам выше среднерыночных, оплата вовремя, без задержек, без претензий, без допсоглашений. Гладко. Чисто. Как будто кто-то прошёлся утюгом по всем складкам, и теперь поверхность идеальная, ни зацепки, ни морщинки.

За всю карьеру я усвоила одно: если цифры выглядят идеально, значит, кто-то очень старался. Настоящая бухгалтерия грязная, с помарками, с перерасчётами, с авансами, которые гуляют по счетам неделями, и с платежками, подписанными задним числом. Живые деньги неряшливы. Они не ложатся ровно, рассыпаются, теряются, задерживаются, приходят не туда. И когда они вдруг лежат стопочками, уголок к уголку, это не порядок. Это спектакль.

Я достала блокнот. Не ноутбук, не планшет, а блокнот, бумажный, в клетку, с загнутыми уголками. Руке я доверяю, клавиатуре нет. Рука не забывает, не зависает, не теряет файл при обновлении системы. Рука пишет медленно и потому думает, прежде чем писать.

Первая запись: «ГСМ — цены выше рынка на 17–19%. Стабильно, 8 кварталов. Проверить поставщиков: регистрация, уставной капитал, связи.»

Я закрыла блокнот и отложила ручку, колпачок которой оказался уже погрызен, хотя я и не заметила, когда успела. Посмотрела на телефон: Тёма прислал фото козлёнка. Серый, мордой в камеру, и подпись: «Это Кусака. Он злой но красивый».

Тёма ещё может себе позволить это слово, ему восемь. Я давно нет. Я знаю, что за выверенными отчётами прячут невыверенную совесть, а за ровными цифрами — неровную правду.

Я налила воды из той самой бутылки, тёплой, с привкусом пластика, и вернулась к таблицам.

Второй контракт. Третий. Четвёртый. Одна и та же структура, одна и та же логика, одна и та же выверенная, отточенная, безупречная аккуратность, от которой зудело в затылке, как зудит перед грозой, когда небо ещё чистое, но воздух уже не тот.

Слишком ровно. Слишком чисто. Слишком хорошо.

Либо в «Колос-Юг» работает гениальный бухгалтер, который за восемь кварталов не допустил ни единой ошибки. Либо кто-то знает, что ошибки ищут, и знает, как их прятать, причём делает это не из страха, а спокойно, методично, с тем терпением, которое бывает у людей, уверенных в своей правоте.

А вот это хуже всего. Людей, которые воруют из жадности, ловить просто: жадность оставляет следы, потому что торопится. Людей, которые воруют из убеждения, почти невозможно: убеждение терпеливо, аккуратно, прячет концы не в воду, а в отчётность. И выглядит безупречно.

Я выключила ноутбук. На столе остались блокнот, ручка, бутылка воды, телефон с фотографией злого козлёнка. За стеной стройка, которая не замолкала даже в сумерках. Завтра первый день в «Колос-Юг». Первый разговор с Гориным. Первая стопка документов. Первый взгляд, который скажет мне то, чего не скажут таблицы.

Четырнадцатый объект за все годы работы, и каждый раз одна и та же точка входа: чужой город, чужие цифры, чужой человек на другом конце таблицы, которому я ещё не сказала, что нашла, но уже знаю — найду.

Кроме цифр. Цифры слишком ровные. И тот, кто их выровнял, не торопился.

А значит, не боялся.