ГЛАВА 2. «Цифры»

Цифры я собирала три дня — как собирают доказательства для суда, когда знаешь, что проиграешь, но хочешь хотя бы проиграть достойно, с бумагами, с расчётами, с аргументами, которые потом можно будет бросить на стол и сказать: «Вот. Я предупреждала. Вы не слушали.»

Начала с бухгалтерии. Лариса Ивановна, главбух, встретила меня так, как встречает диспетчеров последние десять лет, — с выражением женщины, которую оторвали от чего-то несравнимо важнее моих вопросов, и с карандашом за ухом, воткнутым в химическую завивку, как антенна в клумбу.

— Надь, я тебе по семнадцатому в прошлом квартале давала.

— Мне нужны свежие. За год. Помесячно.

— Помесячно — это три часа работы. У меня годовой отчёт.

— Лариса Ивановна, новый начальник попросил до пятницы. Не я — он.

Карандаш дёрнулся в завивке — Лариса Ивановна среагировала на слово «начальник», как лошадь на хлыст: вздрогнула, подобралась и полезла в шкаф за папками. Начальство в нашем парке — это стихийное бедствие: приходит внезапно, требует невозможного и уходит, оставляя после себя разрушения в виде новых отчётов.

К вечеру среды у меня лежала стопка: расход топлива, пробег, зарплата водителя, амортизация борта, стоимость запчастей, компенсация за льготников из области. Я разложила всё на столе в диспетчерской — Зоя Пална ушла на ночную, Лёва делал уроки в соседней комнате (я притащила ему раскладушку и настольную лампу, потому что оставлять десятилетнего одного дома до десяти вечера — не вариант, а нянь я не держу, потому что нянь стоит как половина моей зарплаты), — и начала считать.

Маршрут №17, Калининград — Янтарный.

Пробег: сорок семь километров в один конец. Туда и обратно — девяносто четыре. Два рейса в день — сто восемьдесят восемь. Двести рабочих дней в году — тридцать семь тысяч шестьсот километров. Это — расстояние от Калининграда почти до экватора, если считать по прямой.

Расход топлива: тридцать восемь литров на сто километров. Борт 312 — старый, дизельный, жрёт солярку, как бегемот — капусту. За год — четырнадцать тысяч двести восемьдесят восемь литров. По нынешним ценам — чуть больше восьмисот тысяч рублей только на топливо.

Пассажиропоток — и вот тут начиналось самое интересное. Официальная статистика: шесть целых две десятых пассажира на рейс. Шесть целых две десятых — это как «средняя температура по больнице»: в неё входят утренний рейс, где едут двадцать девять человек (шесть взрослых и двадцать три школьника), и вечерний, где сидят два пенсионера и один дачник с рассадой. Шесть целых две десятых — это арифметика, которая прячет двадцать три ребёнка за цифрой, потому что льготные билеты считаются отдельно, компенсируются из другого бюджета и в наш пассажиропоток не входят. Как будто дети — это не пассажиры. Как будто они — приписка внизу страницы, мелким шрифтом, тот текст, который никто не читает.

Я читаю.

Убыток по маршруту: восемьсот шестьдесят тысяч рублей в год. Я выписала эту цифру на салфетку — большую, на всю ширину, красной ручкой, как пишут на светофоре «стоп». Восемьсот шестьдесят тысяч. Для городского бюджета — копейки. Для автобусного парка с долгом в шесть миллионов — кусок, который хочется отрезать.

Но я сделала другой расчёт. Тот, который в отчётах не просят, потому что он неудобный, потому что он не влезает ни в одну графу, ни в одну формулу оптимизации.

Двадцать три ребёнка. Двести учебных дней. Четыре тысячи шестьсот поездок в год. Восемьсот шестьдесят тысяч рублей убытка делим на четыре тысячи шестьсот. Сто восемьдесят семь рублей за поездку.

Сто восемьдесят семь рублей — и ребёнок в школе. Сто восемьдесят семь рублей — и Танюха из Янтарного сидит за партой, а не на обочине трассы, голосуя попутке, потому что автобуса больше нет.

Я выписала обе цифры рядом: 860 000 и 187. Одна — аргумент для закрытия. Вторая — аргумент для жизни. Вопрос только в том, какую из них услышит Зуев.

В пятницу я пришла к нему в девять — на полчаса раньше, чем договорились, потому что за эти полчаса мне нужно положить бумаги ему на стол и уйти, прежде чем он начнёт задавать вопросы, на которые я не смогу ответить спокойно. Спокойствие — мой рабочий инструмент, как рация и журнал выпуска: без него диспетчер не работает, а истерит, а от истерики автобусы не заводятся и маршруты не появляются.

Зуев уже сидел за столом. Маша — рядом, на том же стуле, с теми же фломастерами. Только рисунок изменился: вместо длинного красного автобуса — длинный красный трамвай, с окнами-глазами и полукруглым ртом, улыбающийся.

— Это трамвай, — Маша подняла рисунок, не дожидаясь вопроса, с гордостью художника на персональной выставке. — Он приехал вовремя. Поэтому он радуется.

— А автобусы не радуются?

Маша посмотрела на меня — снисходительно, как смотрят дети на взрослых, которые задают слишком очевидные вопросы.

— Автобусы опаздывают. Поэтому они грустные.

Зуев забрал у меня папку — толстую, перевязанную резинкой (скрепок в нашем парке нет с августа, канцелярский бюджет кончился), — и открыл. Я стояла перед столом и смотрела, как он читает, — быстро, без пауз, водя пальцем по строчкам, как школьник на экзамене, только школьник нервничает, а Зуев — поглощал цифры, как машина топливо: ровно, эффективно, без лишних движений.

Он дочитал до последней страницы — той, на которой я выписала оба расчёта. Поднял голову.

— Надежда Сергеевна. Восемьсот шестьдесят тысяч в год. На один маршрут.

— Да. А теперь посмотрите вторую цифру.

Он посмотрел.

— Сто восемьдесят семь.

— Рублей. За одну поездку одного ребёнка в школу. Двадцать три ребёнка, двести учебных дней, четыре тысячи шестьсот поездок. Сто восемьдесят семь рублей — и ребёнок за партой.

Зуев закрыл папку. Положил ладони на обложку — ровно, как кладут руки на стол перед важным разговором, когда хочется, чтобы руки не мешали, не выдавали, не жестикулировали.

— Это — не так работает, Надежда Сергеевна. Бюджет не считают «за поездку».

— Это — именно так работает, Павел Андреевич. Для бухгалтерии — восемьсот шестьдесят тысяч. Для матери из Янтарного — сто восемьдесят семь рублей и её дочь в школе. Вопрос — чьими глазами вы смотрите на эту таблицу.

Маша за столом перестала рисовать. Её фломастер — зелёный, яркий, как кузнечик, — замер в воздухе, и девочка смотрела на меня с тем выражением, с которым дети смотрят на взрослых, говорящих на повышенных тонах: не со страхом — с интересом, как смотрят в аквариум, где две рыбы делят одну водоросль.

— Я смотрю на таблицу глазами инженера, которому дали бюджет и задачу, — Зуев не повысил голос, не скривился, не откинулся в кресле с видом «я тут начальник». Говорил ровно, как диктует формулу, — и от этой ровности мне стало тревожнее, чем если бы он кричал. Крикуны — предсказуемы. Спокойные — нет. — Бюджет — фиксированный. Маршрутов — шестнадцать. Денег — на десять. Если оставить семнадцатый — закрыть какой-то другой. Какой?

Я не ответила. Не потому что не хотела — потому что он задал тот вопрос, ответа на который у меня не было. У каждого маршрута — свои двадцать три человека. У четвёртого — вокзальные пассажиры, бабушки с тележками, командировочные. У одиннадцатого — спальный район, три школы, поликлиника. Закрыть один — значит оставить других. Кого выбрать? Чьих детей отправить на обочину, чтобы чужие доехали?

Зуев смотрел на меня — не торжествуя, не давя, а с тем выражением, которое бывает у людей, когда они задают вопрос, на который сами не знают ответа, и надеются, что его знает кто-то другой.

— Мне нужны такие же расчёты по остальным пятнадцати маршрутам, — наконец проговорил он. — С разбивкой по категориям пассажиров. Льготники — отдельно. Школьники — отдельно. Пенсионеры — отдельно. До следующей пятницы.

Пятнадцать маршрутов. По каждому — то же, что я делала по семнадцатому: три дня, ночные часы, салфетки с расчётами, Лариса Ивановна с карандашом в завивке. Неделя работы — поверх моей обычной смены, поверх Лёвы, поверх всего.

— Я сделаю.

Он кивнул. Я забрала со стола свою ручку (красную, ту самую, которой писала «860 000» на салфетке) и повернулась к двери.

— Надежда Сергеевна.

Я остановилась.

— Ваш муж — он водил семнадцатый?

Я не обернулась. Стояла спиной к нему, лицом к двери, и дверная ручка — латунная, потёртая — отражала полоску электрического света.

— Читали личное дело?

— Читал документы по маршруту. Там — акт о ДТП. Водитель Кравцов А. В. Ваша фамилия.

— Да. Мой муж. Пять лет назад. Гололёд. Автобус шёл пустой, на базу. Саша — единственный.

Тишина. Я слышала, как Маша за столом водит фломастером по бумаге — тихо, с тем шуршащим звуком, который издаёт фломастер, когда у него заканчивается краска и он начинает царапать.

— Мне жаль.

Два слова. Без «мне очень жаль», без «примите соболезнования», без этой казённой обивки, которой оборачивают чужое горе, чтобы оно выглядело прилично. Просто — «мне жаль». Сухо. Коротко. Как его рукопожатие.

— Не нужно жалеть, Павел Андреевич. Нужно — не закрывать семнадцатый.

Я вышла и закрыла дверь — мягко, без хлопка, потому что хлопать дверью начальника в первую неделю — плохая стратегия. Хлопать будем потом. Если понадобится.

На лестнице достала телефон — три пропущенных от Михалыча. Перезвонила.

— Надюш, тут Светлана из Янтарного звонила. Мать Кулагиных. Слышала про нового. Спрашивает — будут ли маршрут закрывать.

— Откуда она слышала?

— Надюш, Янтарный — посёлок. Там новости доходят быстрее автобуса.

— Скажи ей — пока ничего не решено. Пусть не паникует.

— Она не паникует, Надюш. Она злится. А Светлана, когда злится, — это штука пострашнее гололёда на семнадцатом.

Я убрала телефон в карман и спустилась во двор. Автобусы стояли в рядах — молчаливые, с тёмными окнами, с номерами на бортах. Борт 312 — в дальнем ряду, за мойкой. Я не пошла к нему. Не сегодня. Сегодня — цифры, расчёты, пятнадцать маршрутов.

Сто восемьдесят семь рублей за поездку.

Интересно, сколько стоит одна пуговица на рубашке инженера из Петербурга, который знает, как считать бюджет, но не знает, как пахнет автобус в пять утра, когда двадцать три ребёнка заходят по одному и каждый говорит водителю: «Доброе утро, дядя Коля.»