ГЛАВА 3. «Замок»

В субботу Колосов позвонил и попросил о встрече — не на пепелище, а в городе, в конторе «Урал-Гаранта» на Ленина, потому что «есть материалы, которые лучше смотреть за столом, а не на ветру». Я оставила мальчишек маме — она приехала из Первоуральска с банкой солёных огурцов и немедленно начала перемывать мою кухню, комментируя каждую кастрюлю: «Ленка, у тебя макароны к стенкам прикипели, ты что, мешать разучилась?» — и поехала на Ленина, думая, что встреча займёт час и я успею вернуться до обеда.

Встреча заняла три.

Контора «Урал-Гаранта» располагалась на четвёртом этаже здания, которое я мысленно оценила за полминуты: постройка девяносто второго года, перекрытия железобетонные, стены — кирпич, облицовка — плитка, утеплитель — минвата по фасаду, вентиляция — принудительная, лифт — один, грузоподъёмность четыреста, двери — металл, коридоры — линолеум. Рыночная стоимость квадратного метра в этом районе — восемьдесят пять тысяч, плюс коммерческая надбавка, плюс этаж, плюс... Я остановила себя на третьем «плюс», потому что оценивать здание, в которое тебя пригласили на рабочую встречу, — это не профессиональная деформация, это уже диагноз.

Колосов сидел в переговорной — маленькой, с одним окном, столом на четверых и кулером в углу, который гудел так, будто пережил личную трагедию и никак не мог смириться. На столе — папка. Толстая, картонная, с резинкой. Рядом — линейка с именем «Юля», стакан с чаем и фотоаппарат.

— Садитесь, Елена Михайловна. Чай?

— Спасибо.

Он налил мне из чайника, который стоял на подоконнике, — не из кулера, а из чайника, белого, фарфорового, из тех, что бывают в учительских и бухгалтериях. Чай — крепкий, тёмный, без сахара. Я сделала глоток и поставила стакан — рядом с папкой, на расстоянии ровно три сантиметра, я это вижу без рулетки, три сантиметра — это ширина моего указательного пальца, помноженная на два, я так замеряю мелкие расстояния, когда рулетку доставать лень.

— Я хочу показать вам несколько фотографий.

Он открыл папку и выложил на стол снимки — десять, пятнадцать, двадцать. Все — с пожарища. Но не общие планы, не те, которые делает пожарная экспертиза — с отметками очага, с линейками масштаба, с цифрами и стрелками. Эти — другие. Детали. Фрагменты. Обломки.

Замок на двери — крупно, и я снова увидела язычок в положении «закрыто», и рядом — царапину на металле, которую не заметила на пепелище: свежую, без ржавчины, как будто кто-то провёл по замку ключом — но не попал в скважину. Или — не хотел попасть.

— Это — замок. Закрыт изнутри. Об этом я вам говорил.

Он выложил следующую фотографию. Электрощиток — оплавленный, деформированный, но читаемый: автоматы — в положении «выключено». Все. Все восемь.

— Автоматы на щитке. Все — выключены. Перед пожаром кто-то — вручную — отключил электричество во всём доме.

Я поставила стакан с чаем на стол — мимо того места, куда целилась, и дно звякнуло о край папки. Отключить электричество — зачем? Если пожар — случайный, если замыкание — автоматы выбивает, они щёлкают сами. Но если все восемь — в положении «выключено» — это не замыкание. Это — рука. Человеческая рука, которая встала перед щитком и одним движением — щёлк, щёлк, щёлк, — отключила свет, как отключают перед ремонтом. Или перед тем, как —

— Дальше.

Он выложил третью фотографию. Окно второго этажа — то, через которое Карасёв мог бы выпрыгнуть. Рама — обгоревшая, стекло — вылетело от жара. Но на подоконнике — с внутренней стороны — металлический шпингалет. Закрытый. И второй шпингалет — тоже закрытый.

— Оба окна на втором этаже — заперты изнутри на шпингалеты. Дверь — заперта изнутри на замок. Автоматы — выключены вручную. Электричество — отключено до пожара.

Колосов сложил фотографии в ряд — замок, щиток, окно — и посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни торжества сыщика, нашедшего улику, ни азарта охотника, напавшего на след. Только — усталость. Тяжёлая, давняя, из тех, которые не проходят после сна, потому что они — не от недосыпа, а от того, что видишь то, что другие не видят, и не можешь это развидеть.

— Сергей Андреевич. Вы хотите сказать, что Карасёв —

— Я хочу сказать, что человек находился в доме. Один. Ночью. Он — или кто-то, кто был с ним, — отключил электричество, запер окна и запер дверь. А потом — дом загорелся. С кухни. Где нет электричества, потому что автоматы выключены. Значит, причина возгорания — не замыкание.

— Газ?

— Дом — на электрическом отоплении. Газ не подведён. Газовых баллонов на участке не обнаружено.

Я допила чай — одним глотком, остывший, горький — и поставила стакан точно на то место, где он стоял раньше, три сантиметра от папки, и это маленькое точное движение вернуло мне ощущение контроля, которое я теряла с каждой фотографией.

— Что остаётся?

— Открытый огонь. Спичка. Зажигалка. Свеча. Что-то, что зажигают руками.

Я посмотрела на фотографии. Замок. Щиток. Окно. Три детали, три вопроса, один ответ — и ответ этот сидел в комнате вместе с нами, как третий человек, которого мы оба видели, но ни один не решался назвать по имени.

— Вы думаете, он сам.

Колосов снял очки. Не протёр — просто снял и положил на стол, рядом с линейкой, на которой «Юля», и без очков его лицо изменилось, стало — открытее, моложе и одновременно старше, как бывает у людей, которые снимают защиту и обнаруживают, что без неё — больнее, чем с ней.

— Я думаю, что это — вопрос. И я должен на него ответить. Но ответ — не нужен страховой компании. Страховой компании нужно знать: платить или не платить. Сорок миллионов.

— Не сорок. Я ещё не закончила оценку, но по предварительным данным — стоимость дома завышена. Пристройка не оформлена, площадь — на двадцать два метра меньше заявленной.

— Насколько завышена?

— Сергей Андреевич, я пока не знаю. Мне нужно посмотреть опись имущества, сравнить с тем, что осталось на пепелище. По дому — могу дать предварительную оценку к среде.

Он кивнул, надел очки, и лицо снова стало — рабочим, закрытым, тем лицом, которое он носит на пожарища и в переговорные, как я ношу рулетку — всегда, потому что без неё — не специалист, а просто женщина, которая задаёт вопросы.

— К среде. Хорошо.

Он убрал фотографии в папку и застегнул резинку — щёлк, — и этот звук напомнил мне автоматы на щитке, которые кто-то выключил перед пожаром, один за другим, как выключают свет в квартире, когда уходят навсегда.

Я забрала мальчишек у мамы в четыре. Мама — в фартуке, с руками в муке, потому что за три часа моего отсутствия она успела не только перемыть кухню, но и налепить пельменей — «вам на неделю хватит, только варите правильно, не как ты обычно, в кашу», — и Гошка, обнаруживший, что бабушка умеет лепить пельмени в форме кораблика, влюбился в неё заново и отказывался отпускать, пока она не покажет ему ещё раз, как загибать ушко.

— Ленка, у тебя на плите жир выварился, я перечистила. И занавеску постирала — она же жёлтая, как ты с этим живёшь?

— Нормально живу, мам.

— Нормально — это не ответ. Нормально — это когда занавеска белая, а не жёлтая. И когда мужик в доме есть, а не только два оболтуса, которые мне за полтора часа весь пластилин на ковёр налепили.

Мишка стоял в коридоре с рюкзаком, готовый ехать, и смотрел на бабушку с тем терпеливым спокойствием, которое бывает у людей, привыкших к стихийным бедствиям: бабушка — это Гошка в масштабе один к двадцати, только вместо пластилина — пельмени, а вместо «это насилие» — «Ленка, ты что, мешать разучилась?»

— Мам. Спасибо за пельмени. Мне нужно поработать вечером.

— Опять эти твои квадратные метры?

— Опять.

Она посмотрела на меня — из-под муки, из-под фартука, из-под тридцати шести лет материнства, которое не заканчивается, когда ребёнку исполняется тридцать шесть, а продолжается — в форме перемытых кастрюль, перестиранных занавесок и вопросов, на которые нет ответа: «Когда ты уже купишь свою?» и «Когда ты уже найдёшь нормального?» — два вопроса, которые мама задаёт по очереди, каждый визит, как бы между прочим, между пельменями и занавесками, но за которыми — всё то, что она хочет для меня и не может дать: стены, крыша, человек рядом.

— Мам, я хорошо.

— Ты — хорошо. А занавеска — жёлтая. И это — не одно и то же.

Она уехала в Первоуральск шестичасовой электричкой, оставив пельмени в морозилке, чистую кухню и запах хозяйственного мыла, который держался до вторника.

Вечером, когда мальчишки уснули — Мишка обнимая конструктор, Гошка — пластилинового червяка и один носок (второй, видимо, на пути в пятое измерение), — я села за стол и открыла папку с документами по дому Карасёвых.

Страховой полис. Оформлен одиннадцатого марта прошлого года. Страхователь — Карасёв Юрий Владимирович. Объект — жилой дом, посёлок Широкореченский. Площадь — 240 кв. м. Стоимость — 40 000 000 рублей. Я пересчитала: сорок миллионов на двести сорок метров — сто шестьдесят шесть тысяч за квадрат. Для Широкореченского — с его гравийными дорогами, маршруткой два раза в день и остановкой, где «Здесь был Паша», — это дорого. Очень дорого. Сравнительные аналоги в этом районе — девяносто-сто десять тысяч за метр. Значит, дом оценён в полтора раза выше рынка.

Кто оценивал?

Я перелистнула — отчёт об оценке, предыдущий, приложенный к полису. Оценщик — Кравцов И. П., номер лицензии, дата, печать. Заключение: рыночная стоимость — 40 000 000 руб. Основания — сравнительный подход, затратный подход, доходный подход (доходный подход для частного жилого дома — это уже, мягко говоря, фантазия, доходный подход применяется к коммерческой недвижимости, к жилой — только если сдаёшь, но Карасёвы не сдавали, они жили).

Кравцов И. П. Я набрала имя в реестре оценщиков — и нашла: лицензия действующая, зарегистрирован в Екатеринбурге. Но контакты — телефон не отвечает, адрес — по прописке, а по прописке — квартира, в которой, судя по информации управляющей компании, никто не живёт с сентября прошлого года. Уехал. Или — спрятался.

Я записала в блокнот: «Кравцов И. П. — предыд. оценщик. Лиц. действ. Контакт — нет. Отч. завышен: 166 т./м² при рынке 90–110. Доходный подход — необоснован. Проверить.»

За стеной Геннадий Степанович перфоратор не включал — субботний вечер, даже у Геннадия Степановича есть предел. Тишина в квартире — та, которая наступает после девяти, когда мальчишки спят, мама уехала, пельмени в морозилке и только я, стол, бумаги и вопрос, который не даёт мне покоя, как деталь конструктора, которая не встаёт на место.

Замок — закрыт изнутри. Автоматы — выключены. Окна — заперты. Дом оценён в полтора раза дороже рынка. Предыдущий оценщик — исчез.

И Карасёв — не вышел.

Я закрыла папку, убрала блокнот и пошла проверить мальчишек. Мишка спал, прижимая конструктор к груди, и на его лице — то выражение сосредоточенного покоя, которое бывает у архитекторов, когда они видят во сне готовый проект. Гошка раскинулся поперёк кровати, одеяло — на полу, червяк — на подушке, и дышал — громко, ритмично, как метроном. Я подняла одеяло, накрыла его, поправила подушку, и Гошка, не просыпаясь, перевернулся на бок и обнял мою руку — крепко, как обнимают то, что не хочешь отпускать.

Я постояла так — полминуты, может, минуту — и осторожно высвободила руку, и пошла к себе, и легла, и закрыла глаза, и увидела замок. Закрытый изнутри. И тридцать восьмой горящий дом, нарисованный красным фломастером девочкой, которая каждый день рисует огонь, потому что однажды огонь забрал у неё то, что не измеряется рулеткой и не оценивается в рублях.

И Колосов, который снимает очки — когда говорит правду. И надевает — когда работает.

Я подумала: интересно, кто он — когда не делает ни то, ни другое?

И — уснула. С рулеткой на тумбочке. С двумя: рабочей и жёлтой. С жирафом.