ГЛАВА 2. «Покупатель»

Машина подъехала к воротам в десять утра — тёмная, чистая, из тех, что в станице появляются редко и вызывают у местных примерно тот же интерес, что цирковой медведь: все смотрят, никто не подходит. Я увидела её из ряда — мы с Кузьмичом третий день расчищали канавы для полива, и я научилась двум вещам: во-первых, что тяпка — это не инструмент, а орудие пытки, изобретённое специально для тех, кто десять лет сидел за компьютером; во-вторых, что Кузьмич может говорить с лозами час подряд без перерыва, а со мной — не больше трёх предложений за утро.

— Кузьмич. К нам кто-то приехал.

Кузьмич выпрямился — медленно, с тем хрустом в пояснице, который звучит как шаг по гравию, — и посмотрел на машину. Лицо не изменилось, но что-то в плечах сдвинулось — напряглось, закаменело.

— «Южный Дом».

— Откуда знаешь?

— Номера. Знаю их номера. Приезжали. Три раза. К Галине. Она гнала.

Он воткнул тяпку в землю — с силой, по рукоятку — и пошёл к дому, не оборачиваясь. Доллар, спавший у крайней шпалеры, поднял голову, оценил ситуацию единственным глазом и остался лежать. Опыт подсказывал Доллару: если Кузьмич идёт быстро и молчит — лучше не путаться под ногами.

Я воткнула свою тяпку рядом с его — получилось криво, тяпка тут же завалилась — и пошла к воротам.

Из машины вышли двое. Первый — мужчина, лет тридцати пяти — тридцати шести, в рубашке с закатанными рукавами, не в костюме, не в пиджаке, и это меня удивило, потому что управляющие холдингов, которых я видела в Ростове на выставках, носили костюмы так, будто родились в них. Этот — нет. Рубашка — светлая, льняная, мятая в правильных местах: не забыл погладить, а носит так, потому что каждый день — в полях. Руки — загорелые, с мозолями, даже отсюда видно. Рукава закатаны до локтей, и на левом предплечье — длинная белая полоска, старый шрам, зажившая проволочная царапина. Я знала такие шрамы — у Кузьмича их полные руки.

Второй — мальчик. Лет шести, не больше. Стоял рядом с отцом — а это отец, по тому, как мальчик держался за его штанину, ясно без вопросов — и держал в руке зелёное пластмассовое ведро. В ведре что-то шевелилось.

Мужчина посмотрел на меня. Потом — на землю. Буквально: опустил глаза и посмотрел себе под ноги, на грунтовку, на колею, на пыль. Две секунды. Потом поднял — и представился.

— Евгения Александровна? Роман Дроздов. «Южный Дом». У нас — предложение.

Голос — негромкий, ровный, из тех голосов, которые не повышают, чтобы услышали, потому что их и так слышат. Не командный, не приказной — спокойный. Как проволока под натяжением: не гудит, не звенит, но если тронуть — отдаст.

— Знаю. Купить.

Он не дёрнулся. Даже не поменял позы — стоял, руки по бокам, рукава закатаны, мозоли на виду, будто удостоверение: «Я — не контора. Я — земля».

— Не только. Партнёрство. Мы вкладываем средства в восстановление виноградника — проволока, шпалеры, полив, саженцы. Вы сохраняете землю. Работаем вместе. Прибыль — пополам.

— Партнёрство — это когда вы вкладываете деньги, а через два года земля ваша. Я читала договоры. Десять лет — закупщиком в торговой сети. Договоры — моя профессия. «Совместное предприятие с последующим правом преимущественного выкупа доли» — я правильно угадала формулировку?

Он смотрел на меня. Потом — на землю. Привычка. Потом — на мальчика, который присел на корточки у ворот и осторожно доставал из ведра что-то мелкое и скользкое.

— Пап. Это Глеб. Он хочет познакомиться.

Я посмотрела на мальчика. Стёпа — шесть лет, тихий, с серьёзным лицом, которое бывает у детей, которые мало плачут и много думают. В руке — виноградная улитка. Крупная, с завитой раковиной, с рожками, которые осторожно ощупывали воздух.

— Кто — Глеб?

— Это Глеб. — Стёпа показал мне улитку. — И это Глеб. — Вторая. — И это тоже Глеб. — Третья.

— Они все — Глеб?

— Все. У них одинаковые лица. Значит — Глеб.

Логика шестилетнего. Безупречная.

Из-за дома вышел Кузьмич — с видом человека, который пришёл не разговаривать, а присутствовать, что гораздо хуже. Доллар ковылял рядом — проснулся, решил, что событие достойно его внимания. Кузьмич остановился у крыльца, скрестил руки на груди и смотрел на Романа Дроздова тем взглядом, каким виноградари смотрят на градовую тучу: понимают, что не остановят, но хотя бы зафиксируют.

Стёпа подошёл к Кузьмичу. Протянул улитку.

— Это Глеб. Он хороший.

Кузьмич посмотрел на улитку. Посмотрел на мальчика. Взял улитку — осторожно, двумя пальцами, поднёс к лицу, осмотрел, как осматривает лозу: внимательно, со знанием дела.

— Хороший Глеб. Виноградный. Значит, земля — жива.

Стёпа просиял — не улыбнулся, а именно просиял, будто кто-то внутри него включил лампочку. Кузьмич вернул улитку, вытер пальцы о ватник и посмотрел на Романа.

— Ваш?

— Мой. Стёпа.

— Стёпа — нормальный. А вы — зачем?

Роман посмотрел на Кузьмича, потом — на землю (опять), потом — на меня.

— Я же говорю. Партнёрство.

— Партнёрство, — повторил Кузьмич, и в его исполнении слово прозвучало как «чума». — Галине тоже предлагали. Знаете, что она ответила?

— Знаю. Она сказала: «Кузьмич, подай секатор. У меня лозы необрезанные, а тут ходят, предлагают».

Тишина. Кузьмич посмотрел на Романа — иначе, чем раньше. Без вражды, но и без тепла. С тем выражением, которое я научусь позже читать как «ладно, не совсем безнадёжный».

— Запомнил. Хорошая память.

— Десять лет назад я покупал у Галины Ивановны виноград. Она мне первую партию дала в долг. Без договора. На слово.

Я развернулась. Этого я не знала. Мать никогда не рассказывала — ни про долг, ни про «Южный Дом», ни про человека с закатанными рукавами, который запомнил её слова десять лет спустя. Мать вообще рассказывала мало — она делала. А я — считала помидоры и не спрашивала.

— Ваш работник — колоритный.

Это он мне. Стёпа сидел на земле рядом с Кузьмичом и показывал ему улиток по одной, и Кузьмич рассматривал каждую с серьёзностью главного агронома, принимающего урожай.

— Мой работник знает эту землю тридцать лет. А вы — три минуты.

Роман кивнул. Не спорил, не возражал — принял. Как принимают погоду: не нравится, но бессмысленно ругаться.

— Евгения Александровна. Я не прошу решения сейчас. Подумайте. Посмотрите документы. Мой номер — у вашего нотариуса, Тамары Львовны.

Он знал имя нотариуса. Конечно знал — он же холдинг, он знает всё: и нотариуса, и участок, и кадастровый номер, и задолженность по налогам, и кредит на оборудование, и то, что оборудование стоит в сарае и не работает. Он знал всё — кроме одного. Кроме того, что я стою на крыльце в пять утра с материным секатором и смотрю на виноградник так же, как стояла мать. Этого он не знал. Пока.

Роман наклонился к Стёпе.

— Стёп. Поехали.

— Пап. А Глеб?

— Глеб остаётся. Он — местный.

Стёпа посмотрел на улитку в своей руке, потом — на Кузьмича, потом — на виноградник. Осторожно посадил улитку на столб шпалеры — на тот самый, крайний, у которого «Женькина» лоза.

— Глеб, живи тут. Тут хорошо. Тут дядя с собакой.

Доллар гавкнул — один раз, коротко, для порядка. Стёпа отдёрнул руку и спрятался за отца.

— Пап. Она лает.

— Он. Это мальчик. И он не лает, он здоровается.

Стёпа выглянул из-за отцовской ноги. Доллар зевнул — широко, с подвыванием, демонстрируя весь свой зубной ряд, в котором не хватало половины зубов. Стёпа снова спрятался.

— Пап. У него зубы кривые.

— Как у деда, — вставил Кузьмич и впервые за три дня сделал нечто, отдалённо похожее на улыбку: дёрнул уголком рта — левым, на полсантиметра, на полсекунды.

Роман взял Стёпу за руку, кивнул мне — коротко, без лишнего — и пошёл к машине. У ворот остановился.

— Евгения Александровна.

— Женя.

Он помолчал. Секунда, две.

— Женя. Подумайте. Я не тороплю.

— За вами — кто-то, кто торопит?

Роман посмотрел на меня — прямо, без уклонения, и я подумала: вот так он смотрит на виноградник перед важным решением. Не на землю — а на то, что растёт.

— За мной — владелец холдинга. Андрей Викторович Серов. Он торопит. Я — нет.

— Спасибо за честность.

— Это не честность. Это — предупреждение.

Он сел в машину. Стёпа прижался лицом к заднему стеклу — я видела его нос, расплющенный о стекло, и серьёзные глаза, которые смотрели не на меня, а на столб шпалеры, где сидел Глеб. Машина развернулась на грунтовке — аккуратно, без пыли, без газа, так, как разворачиваются люди, которые привыкли к грунтовкам — и уехала.

Кузьмич стоял у крыльца и смотрел вслед.

— Кузьмич. Ты его знаешь?

— Знаю. Дроздов. Десять лет назад — мальчишка, ходил по виноградникам, учился. Работал с семнадцати лет — обрезка, сбор, подвязка. Руки — рабочие.

— Ты заметил руки?

— Я всегда замечаю руки. По рукам — всё видно. У него — мозоли в правильных местах. На большом пальце и между указательным и средним. Секатор. Он режет сам. До сих пор.

Пауза. Кузьмич достал сигарету, повертел, убрал обратно. Чётный день.

— Галина ему верила. Это я помню. Она мало кому верила — тебе знать. Но ему — дала виноград в долг. Семь тонн. Без бумаги. Он вернул деньги через три месяца. До копейки.

— Почему она мне не рассказывала?

Кузьмич посмотрел на меня — и в этом взгляде, как в материной тетрадке, — четырнадцать строк без пометки «оплачено». Четырнадцать месяцев, десять лет, тридцать лет — долги, которые не измеряются деньгами.

— А ты спрашивала?

Нет. Не спрашивала. Я звонила по воскресеньям, спрашивала «как дела, мам?», получала «нормально, Женька», и вешала трубку, и шла считать помидоры, потому что помидоры — понятные, у них есть сортность, вес и цена, а мать — непонятная, у неё — виноградник, Кузьмич и тридцать лет, которые я пропустила.

Я зашла в дом. Полина сидела на кухне — с телефоном, в наушниках, с тарелкой, на которой лежал бутерброд с сыром, откусанный один раз и забытый. На экране — Телеграм.

— Полина.

Она не услышала. Наушники.

— Полина!

Сняла один наушник. Один — это максимум, на который я могу рассчитывать.

— Тут мальчик приезжал. С улитками.

— Видела. В окно. Снимала.

— Что снимала?

— Фото. Для канала. Мальчик с ведром улиток — это контент, мам. Идеальный контент. Особенно на фоне дедушки в ватнике и одноглазой собаки.

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь воспитательное про чужих детей и фотографии без спроса, — и закрыла. Потому что Полина уже показывала мне экран: фотография. Стёпа — на корточках у шпалеры, в руке — улитка, лицо — серьёзное, сосредоточенное, и рядом — Кузьмич, наклонившийся к нему, и Доллар, задравший морду к улитке с выражением профессионального интереса. Кадр — живой, тёплый, с тем светом и тем воздухом, которые бывают только в станице в десять утра в апреле.

— Мам. Это — лучший кадр за месяц. Триста лайков за час.

— Ты же ненавидишь это место.

— Ненавижу. Но подписчикам нравится. Это — разные вещи, мам. Совсем разные.

Она надела наушник обратно. Бутерброд остался откусанным, телефон — в руке, мир — за пределами наушников. Я посмотрела на фотографию — Стёпа, Кузьмич, Доллар, улитка по имени Глеб. Потом — на виноградник за окном.

Роман Дроздов не торопит. За ним — Серов, который торопит. Двадцать гектаров, которые нужны холдингу: выход к дороге, к воде, к склону. Партнёрство, которое — не партнёрство. Предупреждение, которое — не угроза, но — предупреждение.

И мальчик, который посадил улитку по имени Глеб на столб моей шпалеры и сказал: «Живи тут. Тут хорошо».

Я взяла тряпку и начала протирать стол. Привычка. Когда не знаю, что делать, — протираю. Стол, подоконник, раковину. Руки должны работать. Мать говорила — «руки не для карманов». Я пока не умею резать — но протирать умею. С этого и начнём.