ГЛАВА 2. «Цифры»

Вторник начался с того, что Соня пролила компот на мои колготки. Не случайно — прицельно: она держала стакан двумя руками, посмотрела на мои ноги, сказала «мам, у тебя тут пятнышко» — и плеснула, чтобы пятнышко стало побольше и уже не имело значения.

— Соня. Мне через двадцать минут на работу.

— Зато теперь одинаковое. Раньше было одно пятнышко, а теперь — везде.

Логика пятилетнего человека: если нельзя убрать проблему — сделай так, чтобы она перестала выделяться. Я подумала, что примерно по этому принципу Фомин разбивал семнадцать миллионов на три года — чтобы не пятно, а ровный фон. Подумала — и разозлилась на себя за то, что думаю об этом, натягивая запасные колготки из нижнего ящика комода, пока Соня слизывает компот с пальцев.

— Мам, а можно я возьму в сад фломастеры?

— Бери. Только не рисуй на чужих вещах.

— А на своих?

— На своих — можно. На чужих — нет.

— А если чужие вещи некрасивые и я хочу их улучшить?

Я присела перед ней, застегнула верхнюю пуговицу кофты — ту, которую Соня всегда расстёгивала, потому что «она душит, мам», — и посмотрела ей в лицо. Пять лет, нос в веснушках, компот на подбородке. Человек, ради которого я каждое утро встаю в шесть тридцать, еду через весь город и сижу восемь часов в кабинете с табличкой «Финансовый директор», которую Соня однажды дополнила карандашной надписью «и мама».

— Чужие вещи улучшать нельзя без разрешения. Даже если они некрасивые.

— А с разрешением?

— С разрешением — можно. Но сначала — спросить.

— Ладно.

Это «ладно» прозвучало так, как звучит у неё каждое «ладно»: с полной готовностью согласиться сейчас и полным намерением сделать по-своему через пятнадцать минут. Я вытерла ей подбородок, подхватила сумку, ключи и рисунок, который она сунула мне в руку на пороге — «это тебе на работу, мам, чтоб не скучно», — и мы побежали к машине.

В офис я приехала на семь минут позже обычного и застала Левина уже на месте — в подвале, за тем же столом, в том же пиджаке, с тем же блокнотом. Как будто он и не уходил. Коробки стояли в другом порядке: он добрался до 2023-го.

— Доброе утро, Вера Сергеевна.

— Доброе. Чай будете?

Он поднял голову от папки — не сразу, а через паузу, как человек, которого выдернули из текста, и ему нужно две секунды, чтобы вернуться в реальность, где существуют чай, утро и вежливые финансовые директора.

— Если не сложно.

Я принесла ему чай в одноразовом стаканчике — не потому что у нас не нашлось чашки, а потому что тащить чашку в подвал и потом забирать — это уровень заботы, который я не собиралась демонстрировать человеку, проверяющему мою подпись.

Он взял стаканчик, отставил в сторону — не отпив, аккуратно, чтобы не задеть коробку с документами, — и снова уткнулся в папку. Я стояла рядом и чувствовала себя лишней, как человек, который принёс цветы на похороны и не знает, куда их положить.

— Вера Сергеевна, пока вы здесь.

Он отодвинул папку, вытянул из середины стопки лист — акт приёмки работ от июля 2023-го. «ТехноСервис-НН», ремонт двигателя на четырёх грузовиках, сумма — восемьсот сорок тысяч. Внизу — моя подпись. Рядом — печать компании, круглая, синяя, аккуратная, будто поставленная линейкой.

— Четыре двигателя по двести десять тысяч. Рыночная цена капитального ремонта двигателя на вашем типе подвижного состава — от ста двадцати до ста пятидесяти. Вы проверяли ценообразование при согласовании?

Проверяла ли я. Нет, не проверяла. Потому что в июле 2023-го у Сони поднялась температура до тридцати девяти и не падала три дня, и я подписывала всё, что мне приносили, — левой рукой, правой придерживая телефон с голосом педиатра, который объяснял, как разводить жаропонижающее. Подписывала, не читая, потому что Фомин стоял рядом и ждал, и на его лице — на этом широком, всегда спокойном лице — читалось нетерпение, которое он никогда не выражал словами, но которое я научилась узнавать за семь лет.

Всего этого я Левину не сказала. Вместо этого:

— Ценообразование проверяется на этапе конкурсной процедуры. Мой отдел визирует финансовую часть — соответствие бюджету и лимитам. Детали по рынку — зона ответственности технической службы.

Формальный ответ. Правильный ответ. Ответ, который ни один суд не опровергнет. И Левин это знал — я видела по тому, как он записывал мои слова в блокнот: аккуратно, без пауз, не переспрашивая, — и по тому, как после записи чуть сдвинул очки на переносице, будто они ему мешали, хотя сидели ровно.

— Хорошо. Спасибо за чай.

Я вернулась к себе. В кабинете — тишина, монитор, стопка бумаг на подпись, которую Анечка положила с утра. Я села, взяла первый лист — заявка на канцелярию, двенадцать тысяч рублей, подпись нужна для согласования, — и поймала себя на том, что перечитываю эту заявку третий раз. Двенадцать тысяч на скрепки, бумагу и ручки. Я знала каждую позицию, знала поставщика, знала цену — и всё равно перечитывала, потому что впервые за три года мне нужно было убедиться, что каждая цифра, которую я подписываю, — настоящая. Что за ней стоят реальные скрепки и реальная бумага, а не пустое ООО в Дзержинске с одним сотрудником и уставным капиталом в десять тысяч.

Подписала. Положила лист на стопку. Взяла следующий.

К обеду — новый визит. На этот раз Левин принёс два листа: список контрагентов по категории «ремонт» за три года — восемнадцать юридических лиц. Восемнадцать, не четырнадцать, — я ошиблась в пятницу, когда считала впервые. Ошиблась, потому что считала в лифте, на ходу, с Соней на руках, — а он считал за столом, с блокнотом, с карандашом, и у него получилось точнее. Конечно, точнее. Для этого его сюда прислали.

— Из восемнадцати — у двенадцати совпадающие юридические адреса. Попарно. Шесть адресов на двенадцать фирм. Это — холдинг или совпадение?

— Я не могу ответить без проверки, Игорь Владимирович. Дайте мне до четверга — я подниму всю конкурсную документацию и подготовлю справку.

— Четверг — хорошо. Ещё один момент.

Он положил второй лист поверх первого — распечатка из ЕГРЮЛ. Одна из «наших» фирм — «РемСтрой-Поволжье», контракт на полтора миллиона за 2023-й год, — ликвидирована. Через два месяца после получения последнего платежа.

— Фирма получила от вас миллион пятьсот в августе. В октябре — ликвидирована добровольно. Учредитель — физическое лицо, Самара, другого бизнеса нет. Вы работали с этой компанией до 2023-го?

— Нет.

— И после — тоже не работали, потому что после октября её не существует.

Он не спрашивал — он констатировал. Как врач, который показывает рентген и ждёт, пока пациент сам увидит трещину. Я видела. И он знал, что я видела.

— Игорь Владимирович, я подготовлю справку к четвергу. По всем восемнадцати контрагентам. С историей взаимоотношений, конкурсными протоколами и пояснениями.

Он кивнул, забрал свои листы, вышел. В дверях обернулся — не ко мне, а к рисунку на стене рядом с дверью, который Соня прилепила на скотч в прошлую пятницу. Кошка с тремя лапами. Левин посмотрел на кошку, потом — на меня, и в этом переключении, в этом секундном перемещении его внимания от детского рисунка к взрослому человеку, сидящему за столом, — что-то качнулось. Не между нами — внутри меня. Как весы, на которые положили мелкую монету: ничего не изменилось, но стрелка дрогнула.

После обеда я спустилась на первый этаж — к Палычу, в гараж. Палыч — Павел Андреевич Кузьмин, главный механик, шестьдесят два года, руки цвета машинного масла и голос, которым можно командовать парадом. Я зашла к нему между рейсами, когда два грузовика стояли на подъёмнике, а Палыч сидел на перевёрнутом ведре и пил чай из термоса.

— Палыч, вопрос.

— Вер, садись. Ведро дать?

— Не надо, я постою. Палыч, ты когда-нибудь слышал про «ТехноСервис-НН»? Или «РемСтрой-Поволжье»?

Палыч отвинтил крышку термоса, подул на чай, отхлебнул. Не торопился. Палыч вообще никогда не торопился — ни с чаем, ни с ответами, ни с ремонтом, за что его ругали все начальники, кроме Фомина, который понимал: Палыч делает медленно, но делает один раз.

— Нет. Не слышал. А кто это?

— Подрядчики. По ремонту подвижного состава. Работали с нами три года.

Палыч поставил термос на бетонный пол. Вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на меня — снизу вверх, потому что сидел на ведре, а я стояла, и в этом ракурсе его лицо, обветренное и спокойное, — напоминало лицо человека, который выслушал глупость и не знает, смеяться или грустить.

— Вер, я чиню эти грузовики четырнадцать лет. Ты знаешь, сколько раз за четырнадцать лет кто-то кроме меня и моих ребят к ним прикасался?

— Сколько?

— Ноль. Ноль раз. Никакого «ТехноСервиса» здесь не было. Никакого «РемСтроя». Если бы кто-то чужой полез в мои машины — я бы его этим ключом огрел. Вот этим, гаечным, на тридцать два.

Он поднял ключ с пола — тяжёлый, с тёмной рукоятью, — и положил обратно. Без улыбки, без шутки. Палыч не шутил про свои грузовики.

Я поблагодарила его, вышла из гаража и три минуты стояла на парковке, глядя на грузовики. Семнадцать единиц. Каждый — с именем, которое Палыч им давал: «Борис», «Маруся», «Хромой» (у того тянуло влево на поворотах). Семнадцать грузовиков, которые ремонтировал один человек, — и восемнадцать фирм, которые получали за этот ремонт деньги, ни разу не прикоснувшись к капоту.

Вечером, после того как Соня уснула — с четвёртой попытки, потому что «мам, а у кошек есть работа?» перетекло в «а у них есть начальник?» и завершилось пространным «а если начальник плохой — они уходят?», — я сидела на кухне с калькулятором и распечатками.

Папка «Ремонт подвижного состава». Я разложила контракты по годам, по суммам, по подрядчикам — и увидела то, что аудитор, вероятно, уже видел, но не сказал. Он задавал вопросы. Он ждал, пока я отвечу сама.

Схема: каждый квартал — два-три контракта на суммы от семисот тысяч до миллиона двухсот. Подрядчики — ООО с капиталом в десять-пятнадцать тысяч, зарегистрированные в Дзержинске, Балахне, Кстове — городах вокруг Нижнего, где проверяющие наведываются раз в пятилетку, и то по ошибке. Ни один из этих подрядчиков ни разу не пересёкся с Палычем — нашим главмехом, который знает каждый грузовик в компании по имени и отчеству и ремонтирует их собственными руками вот уже четырнадцать лет.

Семнадцать миллионов за три года. Рассыпанные мелкой крупой по кварталам — чтобы ни одна сумма не вылезла за порог, требующий отдельного согласования совета директоров. Ровно под лимитом. Ровно — под моей подписью.

Я сняла серьги и положила на стол, рядом с калькулятором.

На распечатке, которую я достала из сумки, — карандашные пометки Левина. Мелкий почерк с нажимом. Возле одного из контрактов — цифра «210» и знак вопроса. Возле другого — подчёркнутый ИНН и стрелка к полям, где он написал одно слово. Я наклонилась ближе, чтобы прочитать. «Однодневка?»

Вопросительный знак. Как хвост у Сониной кошки. Как всё в моей жизни за последние четыре дня — один длинный вопросительный знак, на который у меня нет восклицательного ответа.

Телефон на столе. Полвторого ночи. Я набрала Ларису — не позвонила, а написала в мессенджер, потому что звонить в полвторого — это вторжение, а написать — это просьба, на которую можно не отвечать до утра.

«Ларис. Кто приносил тебе контракты по „ТехноСервису"? Фомин лично — или через кого-то?»

Ответ пришёл через сорок секунд. Лариса не спала.

«Лично. Всегда лично. Вера, не надо, а?»

Не надо — чего? Считать? Задавать вопросы? Не спать в полвторого ночи на кухне, где на холодильнике — расписание садика и рисунок кошки, а на столе — доказательство того, что человек, которому я обязана всем, три года выводил деньги из компании?

Я убрала распечатки в папку, папку — в сумку, сумку — под стол. Надела серьги. Бирюза — тёплая, нагрелась от ладони.

Завтра — среда. Левин попросил распечатки до четверга. У меня — один день, чтобы решить, что я ему дам: правду, которая уничтожит Фомина, или полуправду, которая уничтожит меня.

А может — и то и другое.