ГЛАВА 2. «Сорок седьмая страница»

Первая пятница ноября — минус три за окном, и Варя дышит на стекло маршрутки, рисует пальцем рожицу, стирает рукавом и рисует заново.

Мы ехали вместе. Не на маршрутке — я вызвал такси от дома до «Высоцкого», 420 рублей, из статьи «прочее», но на этот раз мне не пришлось уговаривать себя, что это — необходимая трата. Это и была необходимая трата. Варя сидела рядом, рюкзак с единорогом — на коленях (лямка — пришита заново, на этот раз я старался, и вышло почти ровно, Варя сказала «пап, ты прогрессируешь», и я не стал спрашивать, откуда она знает слово «прогрессируешь»). На заднем сиденье — пакет со сменкой и тетрадка.

Тетрадка — та самая, в которой Варя считает шарфы Оксаны Валерьевны. Сегодня — запись от утра: «Пятница, 1 ноября. Бежевый с кисточками. Новый. Раньше не видела». Дальше — чистые страницы. Варя взяла тетрадку в офис, и я не спросил зачем, потому что у семилетних — свои причины, и в последнее время Варины причины оказываются точнее моих.

Консьерж пропустил без вопросов — в этот раз я шёл рядом, и пропуск лежал в нагрудном кармане, и Варя не произносила речей про «единственного Ведерникова». Лифт — три минуты ожидания, потом тридцать два этажа за сорок секунд. Варя считала — вслух, шёпотом, загибая пальцы: «Пятый... десятый... пятнадцатый...» На двадцатом — перестала, потому что пальцы кончились, а пересчитывать на ногах — в ботинках неудобно.

Приёмная. Мой стол. Два телефона, компьютер, принтер, и на углу — стакан с водой. Не мой. Я никогда не ставлю воду на стол (привычка — боюсь пролить на клавиатуру, замена — четыре тысячи из бюджета «офисные расходы», Камаева подпишет, но посмотрит так, что лучше бы не подписывала). Стакан — стеклянный, из кабинета Камаевой, из того набора, который стоит на подносе у неё на тумбочке: графин и четыре стакана, для совещаний. Рядом со стаканом — тарелка. На тарелке — три овсяных печенья.

Я знаю эти печенья. Они лежат в жестяной банке на полке в кабинете Камаевой, за книгами, между «Алисой в Стране чудес» и справочником по земельному праву Свердловской области. Я видел банку один раз — когда убирал со стола документы и случайно сдвинул «Алису». Банка — круглая, зелёная, с надписью «Любимые» (видимо, бренд, но я не разглядывал — поставил книгу на место и ушёл, потому что чужие полки — это чужие полки).

Три печенья. Стакан воды. И дверь кабинета — приоткрыта.

Не настежь — на ширину ладони. Камаева — внутри, я вижу край стола, экран компьютера, и её руку с бордовым лаком, перелистывающую страницы какого-то документа. Не смотрит в нашу сторону. Не выходит. Не здоровается.

Варя — уже сняла ботинки.

— Пап. Печенье — мне?

— Видимо, да.

— А вода?

— Тоже.

— А «Алиса»?

Книга лежала на том же месте, где я оставил её неделю назад — в ящике, вместе с записками. Я достал, положил на стол. Варя взяла — аккуратно, двумя руками, как берут что-то, что принадлежит не тебе, но тебе доверили. Открыла на закладке. Страница сорок семь. Чаепитие у Шляпника. Безумный вопрос без ответа.

— Пап, я буду тихо.

— Знаю.

— И не буду трогать компьютер.

— Знаю.

— И не буду заходить в переговорные.

— Откуда ты знаешь правила?

Варя подняла глаза — мои, серо-голубые, только у неё они шире, и удивления в них — на двадцать лет запаса.

— Пап. Это — офис. В офисе — правила. В школе — тоже правила. Не бегать по коридору, не кричать на уроке, не трогать чужое. Тут — то же самое, только стулья на колёсиках и окна выше. Правила — везде одинаковые. Не мешай, не ломай, не бери чужое. Я — не маленькая.

Ей — семь. Но спорить с Варварой Ильиничной Ведерниковой, когда она произносит «я не маленькая» с подбородком вверх и макаронной уверенностью в глазах, — бесполезно. Я пробовал. Проигрывал каждый раз.

Она села на мой стул. Открыла «Алису». Взяла печенье. Откусила — аккуратно, над тарелкой, чтобы крошки не на стол. И замолчала.

Я сел на стул из переговорной (запасной, без колёсиков, жёсткий — один из тех шести, про которые Варя в прошлый раз написала в тетрадке: «шесть — без колёсиков, потому что в переговорных не катаются, потому что серьёзные люди»). Включил компьютер. Открыл расписание. И начал работать — как каждую пятницу, как каждый день, как каждые три месяца с тех пор, как Маргарита Львовна Камаева посмотрела на меня тринадцать секунд и решила, что «если справляетесь — мне всё равно, когда уходите».

Справляюсь.

Варя читала три часа. Без перерывов, без вопросов, без попыток покрутиться на стуле (один раз — крутанулась, поймала мой взгляд, замерла и вернулась к книге с лицом, на котором читалось: «ладно, пап, ладно, я поняла, не кручусь»). Печенье съела — все три штуки, аккуратно, крошки стряхнула в ладонь, ладонь — над тарелкой. Воду выпила до половины.

К двум часам — дочитала до восемьдесят второй страницы. Я знаю — потому что следил: не в открытую (работал, отвечал на письма, согласовывал поставку мебели для нового офиса «Уралинвеста» в Берёзовском), но краем глаза — всегда. Привычка. Варя в поле зрения — я спокоен. Варя за пределами поля зрения — я не спокоен. Между этими двумя состояниями — весь мой отцовский диапазон.

На восемьдесят второй странице Варя подняла голову. Посмотрела на книгу. Посмотрела на дверь кабинета — приоткрытую, на ширину ладони. Посмотрела на меня.

— Пап. Мне нужно спросить.

— Что?

— Не тебя. Её.

Слово «её» Варя произнесла так, как произносят имя человека, которого уважают, но не боятся, — с лёгким ударением, без запинки, с тем спокойствием, которого у меня в тридцать пять нет, а у неё в семь — навалом.

— Варюш. Маргарита Львовна — работает. У неё — документы, звонки, дела. Нельзя просто постучать и...

Варя встала. Взяла книгу. Подошла к двери кабинета. Постучала — костяшками пальцев, тихо, два раза, как стучат в дверь учительской, когда забыл тетрадку: вежливо, но без намерения уходить.

Камаева — из-за двери:

— Да?

Варя вошла. Я — остался. За стеклянной стеной переговорной видел кусок кабинета: Варю — с книгой в руках, перед столом CEO; Камаеву — за столом, в кресле, с документом, который она отложила (отложила! Камаева не откладывает документы ради людей — она откладывает людей ради документов; я за три месяца усвоил это как закон гравитации).

Варя говорила. Я не слышал слов — только видел: руки летают (от Алины — когда Варя волнуется, руки живут отдельной жизнью, рисуют в воздухе то, что рот не успевает сказать). Книга — в одной руке, вторая — чертит что-то невидимое, объясняет, показывает. Варя — целый театр, и зрителей — один.

Камаева слушала. Неподвижно — как на совещании, когда злится. Но лицо — другое. Не напряжённое. Не расслабленное. Какое-то третье — для которого у меня нет слова, потому что я не видел его раньше. За три месяца — ни разу.

Потом Камаева ответила. Коротко — я сосчитал движение губ, привычка: семь-восемь слов, не больше. Как всегда.

Варя кивнула. Развернулась. Вышла. Прикрыла за собой дверь — не до конца, на ширину ладони.

Подошла ко мне. Шёпотом — хотя в приёмной никого, кроме нас, и шептать незачем, но Варя чувствует моменты, когда нужно говорить тихо, как кошка чувствует землетрясение за три часа до толчка.

— Пап. Я спросила — что с Алисой после? Когда она вернулась из Страны чудес? А Маргарита Львовна сказала: «Есть вторая книга. «Алиса в Зазеркалье». Принесу — на следующую пятницу».

Я смотрел на дочь. Ботинки — у стула, рюкзак — на полу, книга — в руке, и на лице — выражение, которое я видел у неё раз пять за всю жизнь: когда ей показали, как устроен калейдоскоп, когда она первый раз увидела снег с тридцать второго этажа, и когда Алина в последний приезд вела её в «Гринвич» и Варя замерла перед витриной с книгами — не с игрушками, не с платьями, а с книгами — и стояла четыре минуты, не двигаясь.

— Варюш. Ты постучала в дверь CEO. В дверь человека, к которому записываются за неделю. Без записи. Просто — постучала.

— А как ещё, пап?

Она спросила без вызова — с тем настоящим непониманием, которое бывает только у детей и которое взрослые теряют где-то между первым собеседованием и первым увольнением.

— Ждать, пока она выйдет? Она не выходит. Она сидит с бумагами. Весь день. Ей скучно.

— Ей не скучно, Варюш. У неё — четыре миллиарда под управлением.

Варя наморщила лоб. Четыре миллиарда — число, которое для семилетней не значит ничего, кроме того, что оно — длинное.

— Ладно. Ей не скучно. Но ей — одиноко. Это — разные вещи. Скучно — когда нечего делать. Одиноко — когда некому рассказать, что сделал. У неё — полный стол бумаг. И никого, кому рассказать, что в них написано. Это — хуже, чем скучно. Это — тихо. Тут тихо, пап. Как в библиотеке. Только — выше.

Я хотел возразить — потому что это мой рефлекс, потому что отцы возражают, потому что дочери говорят вещи, от которых отцам нужно защититься, — но не нашёл чем. Потому что Варя — права. На тридцать втором этаже — тихо. Переговорные — за стеклом, голоса — не слышны, телефоны — на вибрации, клавиатуры — мягкие. И Камаева — в кабинете, одна, с документами и стаканом воды, и дверь — приоткрыта, но никто не входит, потому что все знают: к Камаевой — по записи, по делу, по регламенту.

А Варя — без записи. Без дела. Без регламента. С «Алисой» и вопросом: «А что было потом?»

И Камаева — ответила.

На обратном пути — такси, 420 рублей, те же «прочие» — Варя сидела рядом и листала тетрадку с шарфами.

— Пап. Я посчитала.

— Шарфы?

— Стулья. В офисе — двадцать три. Семнадцать — с колёсиками. Шесть — без. И ещё — в кабинете Маргариты Львовны — диван. Серый. Жёсткий. С пледом. Плед — тоже серый. Я записала.

Она показала страницу. Аккуратный почерк — второклассный, с крупными буквами и наклоном вправо (Оксана Валерьевна учит наклонять, Варя старается): «Кабинет: стол — 1, стул — 1 (с колёсиками), диван — 1 (серый, с пледом), полка — 1 (книги + банка с печеньем). Окон — 2. Вид — город, река, далеко».

— Варюш. Зачем ты считаешь?

Она закрыла тетрадку. Провела ладонью по обложке — розовой, с наклейкой , которую Алина прислала из Москвы.

— Потому что если считаешь — запоминаешь. А если запоминаешь — не теряешь. Я не хочу терять дни, пап. Они быстрые. Понедельник — и уже пятница. Понедельник — и уже снова понедельник. А между ними — шарфы, стулья, диван с пледом. И если не записать — забудешь. А я не хочу забывать.

За окном такси — Екатеринбург, ноябрьский, тёмный к пяти, с фонарями вдоль Малышева и людьми, которые идут домой с работы, и ни один из них — ни один — не считает стулья в чужих офисах и не записывает в тетрадку - цвет пледа на диване генерального директора.

А моя дочь — считает. И записывает. И не хочет терять дни.

Мне — тридцать пять. Я потерял столько дней, что если записывать — не хватит тетрадки. Не хватит полки. Не хватит кабинета с двумя окнами и видом на город. Я потерял дни развода, дни переезда, дни, когда Варя просыпалась ночью и звала маму, а приходил — я, и она утыкалась лицом мне в плечо, и я говорил «всё хорошо, Варюш, всё хорошо», и врал, потому что ничего не было хорошо, и она знала, и я знал, и мы оба делали вид, что верим.

— Пап.

— М?

— В следующую пятницу — Маргарита Львовна принесёт «Зазеркалье». Она обещала.

— Я слышал.

— Ты думаешь, она забудет?

— Нет, Варюш. Камаева не забывает. Камаева — запоминает. Это — её работа. И мне платят за то, чтобы помнить вместе с ней.

Варя кивнула. Убрала тетрадку в рюкзак, застегнула молнию (молния — тугая, с третьей попытки, рюкзак — третий год, единорог на кармане — потёрся, один рог — почти стёрся, но Варя не хочет новый: «Пап, этот — мой. Он — со мной. Менять — нечестно»).

Мы доехали. Поднялись на второй этаж хрущёвки на Белинского. Я открыл дверь — ключ, один поворот, замок — старый, бабушкин, и я каждый месяц собираюсь поменять и каждый месяц не меняю, потому что четыре тысячи — это тринадцать обедов Вари в столовой, а замок пока держит. Варя — разулась, бросила рюкзак на пол (я подобрал, повесил на крючок — наш ежевечерний ритуал: она бросает, я вешаю, никто не комментирует).

Кухня. Пять с половиной квадратов. Чайник на плите. Расписание на холодильнике — моим почерком, фломастером.

— Пап.

— М?

— Добавь. В расписание. Пятница — офис. И напиши — «Алиса». Чтобы не забыть.

Я посмотрел на холодильник. На строчку «ПТ — школа / Варя — дедушка Дима». Посмотрел на дочь — сто двадцать два сантиметра, каштановые волосы, серо-голубые глаза, подбородок вверх.

Взял фломастер. Зачеркнул «дедушка Дима». Написал: «Варя — офис / «Алиса»».

Варя кивнула. Как будто мир встал на место. Как будто расписание на холодильнике — это не просто распорядок недели, а карта, и на карте наконец появился маршрут, которого раньше не хватало.

Я поставил чайник. Достал макароны. И подумал — в первый раз за три месяца — не о том, что я не успеваю. А о том, что, может быть, дело не в скорости.

Может быть, дело — в направлении.