ПРОЛОГ. «Тридцать второй этаж»

Без четырнадцати шесть — а Камаева всё ещё за стеклом.

Голос её я не слышу, но вижу — по губам, по тому, как она откидывается на спинку кресла, не мигая, и смотрит на собеседника через стол переговорной. Тихо говорит. Ровно. Без единого жеста. Это значит — злится, причём давно. Если бы не злилась — ходила бы вдоль окна, поправляла бы манжету, листала бы бумаги. Камаева в спокойном состоянии — в движении. Камаева в ярости — неподвижна, как трещина во льду за секунду до того, как лёд проломится.

Я знаю это, потому что работаю с ней три месяца. И потому что мне платят за то, чтобы знать.

«Часы» на запястье — 17:46. Будильник на 17:30 я отключил двадцать минут назад, ещё до того, как стало ясно: совещание не кончится к шести. Будильник — один из трёх. Семь утра — подъём. Полдень — позвонить в школу, спросить, как Варя. Половина шестого — Варю забирают из продлёнки, проверь — кто.

Пятница. Проверять некого.

Продлёнка закрылась в 17:30. Зинаида Фёдоровна — в Верхней Пышме, у сына. Отец — у Людмилы, звонить неловко, третий раз за месяц. Оксана Валерьевна — я набрал ещё в пять — «Илья Дмитриевич, у меня вторая смена кружка через десять минут, простите, не могу». Голос виноватый, торопливый, и я виноват больше неё, потому что снова — пятница, снова — дыра в расписании, снова я стою в приёмной на тридцать втором этаже и решаю задачу, которая не решается третью неделю подряд.

Такси. Вызвал через приложение: от школы до дома, оплата картой, 380 рублей из статьи «прочее», то есть из тех денег, которые ни на что не хватают и на всё расходуются. Водитель принял заказ, едет, через семь минут будет у школы.

Я набрал школу ещё раз — узнать, ждёт ли Варя на крыльце или внутри, у охранника, — и трубку не взяли. Перезвонил. Длинные гудки, четыре штуки, потом — тишина. Положил телефон на стол, рядом со вторым, рабочим, на экране которого — расписание Камаевой на завтра, субботу: пусто. У Камаевой по субботам — пусто. У меня по субботам — Варя, завтрак, уборка, стирка, поход в «Монетку» за продуктами на неделю, вечером — «Незнайка», двадцать восьмая страница, та, где Незнайка врёт, что он художник. Варя каждый раз в этом месте говорит: «Пап, а врать — плохо, да?» — и каждый раз я отвечаю: «Да, Варюш, врать — плохо», и каждый раз думаю: а как же я тогда, который каждое утро говорит ей «всё будет хорошо», не зная, будет ли.

17:52.

Совещание продолжается. Камаева не шевелится за стеклом — прямая спина, тёмные волосы до плеч, белая блузка, бордовый лак на ногтях, и лицо, на которое я стараюсь не смотреть дольше трёх секунд, потому что дольше — это уже не работа, это — наблюдение, а наблюдать за Маргаритой Львовной Камаевой без её ведома — всё равно что подглядывать за ледником: красиво, холодно и в любой момент может накрыть.

Отменить такси не успел. Даже не подумал — потому что в ту секунду, когда я потянулся к телефону, за моей спиной щёлкнули створки лифта.

Я обернулся.

Варя.

Сто двадцать два сантиметра роста, рюкзак с единорогом на правом плече (левая лямка — оторвалась на прошлой неделе, я пришил, криво, Варя не жалуется), коса — моя работа, утренняя, с тремя торчащими прядями, которые к вечеру превращаются в пять. Сменка — в пакете «Пятёрочка», в левой руке. Правая — упёрта в бок.

Подбородок — вверх. Так она делает, когда собирается сообщить что-то, от чего мне станет либо смешно, либо плохо. Третьего варианта у Варвары Ильиничны Ведерниковой не предусмотрено.

— Пап. Я — сама. Такси отменила. Приехала на маршрутке. Семнадцатой. До «Высоцкого». Тётенька-кондуктор помогла выйти на нужной остановке. Сказала — «какая храбрая». Я — не храбрая. Я — голодная. Можно печенье?

Я стоял. Два телефона на столе за спиной, расписание Камаевой на экране, Камаева за стеклом переговорной, совещание, тридцать второй этаж бизнес-центра «Высоцкий» — и моя дочь, которая приехала сюда одна, через весь Екатеринбург, на маршрутке, в семь лет, потому что папа не смог, папа не успел, папа снова выбрал тридцать два этажа вместо неё.

— Варя. Как ты прошла через консьержа?

— Сказала — «я дочь Ведерникова с тридцать второго этажа». Он спросил — «какого Ведерникова?» Я сказала — «единственного». И он пропустил.

Мне нужно было ответить. Что-нибудь — про безопасность, про «нельзя одной», про «позвони мне сначала». Всё правильное, всё родительское, всё то, что говорят отцы, когда ребёнок перепугал их до немоты и они прикрывают эту немоту словами.

Но я не успел.

Дверь кабинета Камаевой открылась. Не переговорной — кабинета, углового, с двумя окнами на Исеть. Камаева вышла — видимо, совещание закончилось минуту назад, пока я смотрел на дочь, а не на стеклянную стену, — и теперь стояла на пороге. Тёмный костюм. Часы на запястье — серебристый, швейцарский, единственная вещь, которую она носит постоянно. Тёмные глаза — на Варю.

Варя — на Камаеву.

Тишина. Я считал. Привычка — дурацкая, бесполезная, но моя: когда нервничаю, считаю секунды. Раз. Два. Три. Четыре. Камаева смотрит на ребёнка, ребёнок смотрит на Камаеву, между ними — три метра приёмной и вся разница между женщиной, которая управляет четырьмя миллиардами, и девочкой, которая приехала на маршрутке, потому что папа задержался. Пять. Шесть. Семь.

Варя заговорила первой. Она всегда говорит первой — от Алины, от бывшей жены, от генетики, которая не спрашивает разрешения.

— Вы — папина начальница?

— Да.

— А почему вы — строгая? Папа говорит — вы строгая. Но не злая. А строгая — это когда вы правы, но все боятся. Это правильно?

Камаева молчала. Я досчитал до четырнадцати — и она не отвела взгляд, не улыбнулась, не нахмурилась. Просто смотрела на мою дочь так, как смотрит на контракт, в котором каждое слово — важное.

— Потому что я.

Варя наклонила голову.

— А это — ответ?

— Единственный, который у меня есть.

Камаева развернулась. Ушла в кабинет. Я стоял, Варя стояла, между нами — тишина и запах Вариного рюкзака (пластик, школьный мел, чуть-чуть пота — весь день в школе, потом маршрутка, потом лифт на тридцать второй, и ей — семь).

Через минуту Камаева вернулась. В руке — книга. Не папка, не документ — книга, с иллюстрациями, в твёрдой обложке, из тех, что стоят на полке за её столом, между годовыми отчётами и справочником по налоговому праву.

— Читай. Пока папа занят. Тут — про девочку, которая попала в мир, где всё наоборот. Как у нас. В офисе. На тридцать втором этаже.

«Алиса в Стране чудес». Издание с картинками. С полки CEO.

Варя взяла. Села на мой стул — крутящийся, на колёсиках, чуть великоватый для неё: ноги не достают до пола. Сняла ботинки — рефлекс, дома всегда снимает первым делом — и поджала ноги под себя. Открыла первую страницу.

Камаева стояла ещё три секунды. Потом — ушла. Дверь кабинета закрылась. За стеклом переговорной кто-то собирал бумаги. Лифт за стеной гудел, увозя людей вниз, к земле, к жизни, к их пятничным вечерам.

А я стоял в приёмной — и смотрел на свою дочь, которая сидела босиком на стуле генерального директора «Уралинвеста» и читала книгу, которую ей дала женщина, не улыбнувшаяся ни разу за три месяца моей работы.

И думал вот что.

Я — Илья Ведерников, тридцать пять лет, личный ассистент самой жёсткой женщины в Екатеринбурге. Моя работа — расписание, документы, чай без сахара и фраза «Маргарита Львовна сейчас занята». Моя жизнь — двушка на Белинского, макароны по четвергам, коса, которую я так и не научился плести ровно, и девочка, которая приехала ко мне на маршрутке, потому что я не успел. Потому что я всегда не успеваю. Потому что тридцать два этажа — это не расстояние. Это выбор. И я каждый день выбираю неправильно.

Но сегодня моя дочь сидит на стуле моей начальницы и читает «Алису в Стране чудес». А начальница — не кричит, не увольняет, не вызывает охрану. Она дала книгу и ушла.

И это — либо конец моей карьеры. Либо начало чего-то, чему я не знаю названия. Потому что я — ассистент. Мне названия не положены. Мне положены расписания.

А расписание на завтра — пустое. Как каждая пятница. Как каждый мой ответ на вопрос «пап, а дальше — что?»

Не знаю, Варюш. Читай «Алису». Там — про мир, где всё наоборот. Может, там и ответы — наоборот. И значит — правильные.