Глава 3. «Подписчики»

Фотографию я увидела в семь утра, между намазыванием Мите хлеба маслом и третьей попыткой натянуть на него колготки (Митя относился к колготкам так же, как к штанам — как к угрозе конституционным свободам, и сопротивлялся с энергией, которой позавидовал бы любой правозащитник).

Юсупова опубликовала в 6:58 — я засекла время, потому что юристы засекают всё, включая момент, когда чужая фотография становится основанием для судебного иска. Пост назывался: «Опекун на прогулке». Фотография: Глеб и Стёпа, улица, явно — район школы №12, Стёпа в куртке с рюкзаком, Глеб рядом, в пальто с оттопыренным правым карманом (книга — как всегда), оба — со спины, но Стёпу можно узнать: рост, рюкзак, чёлка из-под шапки. Снято с другой стороны улицы, без ведома, без согласия, без — по моим подсчётам — минимум трёх статей Федерального закона номер 152 «О персональных данных» и статьи 152.1 Гражданского кодекса об охране изображения гражданина.

Я натянула Мите колготки (он проиграл), отвела в садик (Надежда Ильинична: «Митенька сегодня задумчивый!» — код: «он пятнадцать минут сидел в раздевалке и не снимал шапку»), и позвонила Глебу из маршрутки.

— Ты видел?

— Видел. Только что. Стёпа — нет. Он в школе.

— И не покажет ему никто?

— У Стёпы нет одноклассников в подписчиках Юсуповой. Насколько я знаю. Насколько можно знать что-то о жизни десятилетнего в телефоне.

— Глеб Андреевич, фотография несовершеннолетнего, сделанная без согласия опекуна, опубликованная в канале со ста двадцатью тысячами подписчиков. Это не «расследование». Это — статья сто пятьдесят два точка один ГК. Я составлю требование. Сегодня. До обеда. Юсупова удалит фото — или мы идём в суд.

— Дин, а суд — это не ещё больше публичности?

— Требование — не суд. Требование — предупреждение. Если она удалит — суда не будет. Если не удалит — будет. Но до суда дойдёт редко, потому что журналисты знают: фото ребёнка без согласия — это не «свобода слова», это — нарушение. И Юсупова — не дура. Она знает закон. Просто надеется, что мы не знаем. Или — что нам не до того.

— Нам — до того?

— Нам — до всего. Это — моя работа.

Я повесила трубку и написала требование в маршрутке, между остановками «Цветной проезд» и «Университет», на телефоне, в заметках, большими пальцами, с орфографическими ошибками, которые я исправила уже в офисе, за столом, на компьютере, переведя текст из маршруточного черновика в юридическое письмо на фирменном бланке «Сибирского слова» (бланк — мой дизайн, утверждённый два года назад: скромный, без финтифлюшек, шрифт — Стандартный шрифт, потому что суды уважают Стандартный шрифт, а суды — это моя аудитория).

«Уважаемая Карина Альбертовна! Настоящим уведомляем Вас о том, что фотографическое изображение несовершеннолетнего Степана Сергеевича Таркова, 2015 года рождения, опубликованное Вами в Макс-канале «Новосибирск - Жизнь» 11 февраля текущего года, размещено без согласия законного опекуна, Глеба Андреевича Саутина, что является нарушением статьи 152.1 Гражданского кодекса Российской Федерации. Требуем удалить указанное изображение в течение 24 часов с момента получения настоящего требования. В случае неисполнения оставляем за собой право обратиться в суд с иском о защите права на изображение...»

Отправила на электронную почту Юсуповой (нашла в открытом доступе — «Новосибирск- Жизнь» публиковал контакты для рекламодателей; Карина Альбертовна, при всей своей журналистской независимости, брала рекламу стоматологий и автосервисов, как и любой блогер, которому нужно платить за аренду). Копию — Глебу. Копию — себе. Копию — в папку «Юсупова», которую я завела в рабочем компьютере вчера вечером, и которая за два дня разрослась до семнадцати файлов: скриншоты, тексты постов, комментарии, мой ответ, хронология публикаций. Юридическая привычка — фиксировать всё, как будто жизнь — это дело, а дело — это жизнь, и между ними нет границы, потому что у юристов — нет.

Юсупова удалила фотографию через четыре часа. Без звонка, без ответного письма — просто удалила. И через сорок минут после удаления — опубликовала пост: «Юристы издательства требуют молчания. Но молчание — не ответ. Кто защищает ребёнка — закон или люди? Мы продолжаем задавать вопросы. Не потому что хотим навредить — потому что хотим знать. Общество имеет право знать, как живут дети, оставшиеся без родителей. Или — не имеет?»

Три тысячи восемьсот просмотров. Шестьдесят два репоста. И вопрос — риторический, как все вопросы Юсуповой, — повисший в воздухе с той специфической вибрацией, которая отличает «журналистское расследование» от обычного скандала: градусом самоуверенности.

Я перечитала пост трижды — и не потому что не поняла с первого раза, а потому что юрист обязан прочитать текст трижды: первый раз — что написано, второй — что подразумевается, третий — что из этого можно вытащить в суде. Из Юсуповского поста вытащить можно немного — формально она не нарушила ничего, кроме приличий, а приличия — не кодифицированы. Но «общество имеет право знать» — фраза, которая в переводе с журналистского на юридический означает: «я буду продолжать, пока мне не станет скучно или пока не появится скандал посочнее». И моя задача — чтобы «посочнее» появился как можно скорее. Не потому что я желаю кому-то скандала, а потому что внимание интернета — как внимание трёхлетнего ребёнка: переключается на следующий блестящий предмет за считаные дни.

Вечером — звонок. Не от Юсуповой. Хуже.

Глеб позвонил в восемь, когда я мыла Митю (Митя: «Мам, а мыло — это еда для рук?» — «Нет» — «А почему оно скользкое, как масло?» — «Потому что это мыло, Мить» — «А масло можно вместо мыла?» — три года, и каждый вечер — допрос с пристрастием на тему химического состава бытовых средств).

— Дин. Полина Сергеевна звонила.

Полина Сергеевна Таркова. Бабушка Стёпы. Бердск, тридцать километров от Новосибирска, пенсия, одна в двухкомнатной квартире, и единственный сын — в земле на кладбище в Заельцовском районе, куда я ездила с Глебом две недели назад, когда он привозил цветы и стоял у могилы молча, не потому что нечего сказать, а потому что Серёже уже всё равно, какими словами.

— Что сказала?

— Стёпу ко мне. Имею право. Бабушка. Квартира, пенсия, время. У тебя, Глеб, — книги и бардак.

Я вытащила Митю из ванной, замотала в полотенце, усадила на кровать, дала ему медведя без уха и вышла на кухню.

— Дословно? Она так и сказала — «книги и бардак»?

— Дословно: «Серёжу я потеряла. Стёпу не потеряю. Он — мой внук, и мне не нужно чьё-то завещание, чтобы заботиться о собственной крови. Ты, Глеб, хороший человек, но ты — не семья. Ты — друг. Был другом, останься другом. А мальчику нужна семья».

— И что ты ответил?

— Что Серёжа в завещании написал: мне. Не ей. Мне. И что я не отдам.

— Завещание — аргумент. Но, Глеб, — бабушка тоже аргумент. По Семейному кодексу, статья 146, бабушка и дедушка имеют преимущественное право на опеку перед посторонними лицами. Ты — посторонний. В юридическом смысле — посторонний. Завещание выражает волю родителей, суд его учитывает, но не обязан следовать автоматически. Если Полина Сергеевна подаст на опеку — будет суд. И суд будет смотреть не на «книги и бардак», а на условия, на привязанность ребёнка, на мнение ребёнка — Стёпе десять, его мнение учитывается, — и на заключение опеки.

— То есть — она может забрать Стёпу?

— Может попытаться. Через суд. Но попытка — не результат. И наша задача — сделать так, чтобы к суду, если он будет, у нас были: безупречные условия, положительное заключение Дорохова, характеристика из школы, и — главное — привязанность Стёпы. Потому что судья спросит Стёпу. И если Стёпа скажет, что хочет жить с тобой, — это перевесит и бабушку, и «книги и бардак», и что угодно.

— А если скажет, что хочет к бабушке?

Я замолчала. Не потому что не знала ответ — знала: если скажет, значит, суд отдаст бабушке, и это будет — правильно, потому что мнение ребёнка — это не фигура речи, это — закон. Замолчала, потому что Глеб задал этот вопрос голосом, в котором не было паники, не было злости, а было что-то, что я слышала от Кирилла, когда тот позвонил из своей однушки в Заельцовском и спросил: «Дин, а Митя меня — ещё — ждёт? Или уже нет?» — тот же голос, тот же вопрос, переведённый на другой язык, но с тем же значением: «нужен ли я?»

— Глеб. Стёпа каждый день приходит к тебе в офис. Сам. Без просьб. Потому что «тут интересно». Стёпа сидит на кухне и смотрит, как мы режем лук. Стёпа написал в блоге, что ты плачешь от лука, а я — нет, и что это — про то, как взрослые привыкают к боли. Этот мальчик — здесь. Не в Бердске. Не у бабушки. Здесь, в квартире с книгами и бардаком и горелой кашей. И он не уйдёт, если ты не сдашься. Так что — не сдавайся. Это — не рекомендация юриста. Это — просьба человека, который два раза сварил суп на чужой кухне и не собирается останавливаться.

Пауза. Длинная — секунд десять, и я слышала, как на его стороне скрипит паркет (тот самый, сталинский, который скрипел под ногами уже семьдесят лет и переживёт нас всех), и как Стёпа где-то в глубине квартиры стучит по клавишам — блог, рецензия, слова, которые держат его на плаву.

— Дин. Ты сказала «нам». Опять. «Наша задача». Ты — постоянно говоришь «нам», как будто это — и твоё.

— Это и моё. Потому что я — юрист, и потому что Стёпа вчера попросил меня дать ему книгу. Не «одолжить». «Дать». Навсегда. И я дала. Чехов, «Каштанка». С моей полки. Она там стояла восемь лет — с третьего курса, когда я купила в букинистическом на Карла Маркса за сто двадцать рублей. И теперь она — у Стёпы. Это — уже не «работа», Глеб Андреевич. Это — личное.

Он не ответил — или ответил молчанием, что у Глеба Саутина, человека, работающего со словами, значило иногда больше, чем три абзаца текста. И я повесила трубку, вернулась к Мите (заснул — в полотенце, с медведем, на моей кровати, не на своей; пришлось перекладывать — восемь килограммов живого тёплого упрямства, которое во сне становилось удивительно покладистым).

Потом — на кухне, чай, экран телефона. Юсуповский канал — тихо, нового поста нет. Стёпин блог — тихо, нового поста тоже нет (хотя я видела, что он был онлайн до 22:30 — набирал что-то, стирал, снова набирал; десятилетний редактор, который правит тексты, как его папа, — бесконечно, мучительно, пока слова не встанут на место).

Я открыла рабочую папку «Юсупова». Восемнадцатый файл — «бабушка Таркова, риски». Напечатала: «1. Бабушка имеет преимущественное право по ст. 146 СК. 2. Завещание — аргумент, но не абсолютный. 3. Ключевой фактор — мнение ребёнка (ст. 57 СК — с 10 лет обязателен учёт). 4. Необходимо: а) безупречная проверка Дорохова (через 10 дней); б) характеристика из школы; в) справка от психолога (рекомендовать Глебу); г) подготовка к возможному суду — свидетели, документы, хронология событий. 5. Риски: Юсупова + бабушка = двойное давление. Публичность + родственные связи = суд может затянуться. 6. Контрмера: показать стабильность. Не однократную, а системную. Расписание, режим, питание, образование, значимые взрослые. Всё — по пунктам. Всё — доказуемо. Всё — задокументировано».

Задокументировано. Моё любимое слово. Слово, от которого мне спокойно, как другим — от «люблю» или «всё будет хорошо». «Задокументировано» — значит, существует. Значит, можно предъявить. Значит — защищено.

Я закрыла ноутбук. Посмотрела на расписание: «Ср — суп (Кр. просп.)». Завтра — щи. С капустой. И сметаной — суповой ложкой, если найдём ложку в квартире Тарковых, в которую нужно заехать, из которой нужно забрать то, что Стёпа захочет забрать, и уехать, не развалившись, потому что квартира, где жили двое погибших, — это не просто «локация» и не «адрес», это — место, где стоит чашка, из которой пил живой человек, и тапки, которые ждут ноги, которые больше не придут.

Завтра. Щи, квартира, ложка, капуста, Стёпа, Глеб, стены, которые нужно покрасить, Дорохов, который придёт через десять дней, бабушка, которая звонит из Бердска, Юсупова, которая не остановится, — и я, Дина Маратовна Якушева, юрист, мать, женщина в шапке с помпоном, которая варит суп на чужой кухне и отдаёт Чехова навсегда. И которая — зачем-то — запомнила, что часы на левом запястье Глеба Саутина отстают на семь минут, и что когда он слушает по-настоящему, ручка между пальцами замирает, и что свитер — коричневый, а глаза — серые, с рыжими крапинками, которые видно только вблизи.

Вблизи. Слово, которого нет ни в одном контракте. Слово, от которого юристу — не спокойно.