ПРОЛОГ. «Коробки»

Тимур уснул поперёк дивана — ноги свесились, левая тапка на полу, правая держится на одном пальце. Я подоткнула плед, тот съехал к подлокотнику, я подоткнула снова — и села рядом, на краешек, потому что середину занял мой сын, а других горизонтальных поверхностей в этой квартире пока не существовало.

Кровати нет. Раскладушка из мебельного — завтра, две тысячи девятьсот, я уже сохранила в закладки и трижды пересчитала, влезает ли в бюджет сентября. Влезает, если не покупать Тимуру зимние ботинки до октября, а октябрь в Казани — лотерея: может плюс пятнадцать, может минус пять.

Четыре коробки стояли вдоль стены. Одежда — две штуки, подписаны маркером «Н» и «Т». Посуда — одна, кастрюля гремит о сковородку при каждом шаге мимо. Игрушки Тимура — одна, и там на самом верху, завёрнутая в футболку, — жестяная коробочка с камнями.

Пятая — в углу. Заклеенная скотчем, маркером: «Мама». Я привезла её из Бугульмы, поставила к стене и больше не трогала. Тимур один раз спросил: «Мам, а эту когда?» — и я ответила: «Потом», — и он кивнул, потому что мой сын давно усвоил, что «потом» на моём языке означает «не спрашивай ещё раз».

Я открыла телефон. Калькулятор — не приложение для заметок, не мессенджер, — калькулятор. Первое, что я открываю каждый вечер, последнее, что закрываю. Семьдесят тысяч на руки — зарплата. Минус пять — коммуналка. Минус двадцать — еда (если не баловать, если гречка, если сосиски по акции в «Пятёрочке», если яблоки — только когда дешевле девяноста за кило). Минус три — транспорт, маршрутка сорок семь, тридцать пять рублей в один конец, семьдесят в день, тысяча пятьсот сорок в месяц, округляю вверх, всегда вверх, потому что вниз округляют те, у кого есть подушка. Минус пять — одежда и обувь, минус четыре — школа, минус три — «прочее», и это слово я ненавижу, потому что «прочее» — это то, что не влезло в таблицу: сломанный замок, разбитый градусник, вызов врача, если вдруг, если вдруг, если вдруг.

Остаётся тридцать. Тридцать тысяч в месяц. Тридцать раз двенадцать — триста шестьдесят. Не хватает. До трёхсот семидесяти четырёх тысяч — это первый месяц аренды, залог, мебель по минимуму и подушка на два месяца, чтобы не подохнуть, если уволят, — не хватает четырнадцати тысяч. Ещё полтора месяца сверху. Или подработка. Или «прочее» обнулить — и молиться, чтобы Тимур не болел, замок не ломался, градусник не падал.

Я закрыла калькулятор. Взяла стикер — жёлтый, из пачки за сорок девять рублей, — и написала: «374 000». Ровным почерком, с нажимом, как пишу всё, что важно. Наклеила на холодильник. Рядом с магнитом «Казань», восемьдесят девять рублей, Кул-Шариф в миниатюре.

Мой счётчик. Мой календарь обратного отсчёта. Каждый месяц буду зачёркивать и писать новую цифру, и она будет меньше, и когда она дойдёт до нуля — я сниму квартиру. Свою. Не служебную. Не ту, ключи от которой лежат в отделе кадров, пункт восемь-три трудового договора, тридцать дней на выезд в случае увольнения. Я выучила этот пункт наизусть. Как таблицу умножения, как маршрут сорок седьмого, как лицо Тимура во сне — вещи, которые нужно знать, чтобы не пропасть.

Я умею считать. Рубли, километры, дни до зарплаты, камни на подоконнике — семнадцать, Тимур привёз из каждого места, где мы жили. Но есть одна вещь, которая не влезает в таблицу, и я стараюсь её не считать: дни, когда мне нечего будет считать. Когда кончится работа, кончится квартира, кончится место в школе — и мы снова поедем. И Тимур положит восемнадцатый камень на чужой подоконник и скажет: «Мам, мы тут ненадолго, да?»

Я не боюсь. Я считаю. Это разные вещи. Или одно и то же — пока не разобралась.

Понедельник, восемь ноль-ноль, проходная «АгроТехСнаба» — стеклянная дверь, турникет, охранник Андрей кивнул и пропустил. Пропуск с фотографией, на которой я — с таким лицом, будто мне задолжали и не собираются возвращать. Римма Фанисовна из кадров, когда фотографировала, попросила: «Улыбнись, деточка!» — и по моему лицу поняла, что не стоило просить.

Рабочее место — третий этаж, стол у окна с видом на парковку. Четыре грузовика, забор, за забором — ещё забор. Рядом — Вадим Сергеевич Кузнецов, кружка «Рыбалка — лучший отдых», пятнадцать лет в компании, спокойный, надёжный, из тех людей, которые никуда не торопятся, потому что давно пришли.

— Нина Рустамовна, добро пожаловать. Тут без сюрпризов: тендеры, сроки, поставщики. Главное — не обещать того, что не можешь сделать.

Вадим перевернул страницу в папке, не поднимая глаз.

— Павел Михайлович за опоздания не ругает. За враньё — увольняет. Всё остальное — рабочий процесс.

Я кивнула, села, включила компьютер и первым делом открыла таблицу закупок. Цифры — моя территория. Тут я — дома, даже если дома у меня нет.

Около десяти я шла в столовую — Фарида Ильясовна, повариха, позвала на «первый обед, бесплатно, традиция» — и в коридоре первого этажа, узком, с дверями по обе стороны, навстречу вышел человек.

Шёл быстро, широко, с телефоном у уха, в куртке с вышитым логотипом, с грязью на ботинках — свежей, рыжей, не городской. На шее — шарф, тёмно-зелёный, крупной вязки, один конец длиннее другого и мотался при каждом шаге.

Он меня почти не заметил. Прошёл мимо — и остановился. Убрал телефон в карман, не договорив.

— Вы — Салихова? Закупки?

— Да.

— Римма всё показала?

— Да.

Левый уголок рта дёрнулся вверх, правый не двинулся — несимметричная, как будто он разучился и вспоминал по частям.

— Если что — не стесняйтесь. У нас тут не кусаются.

И ушёл. Шарф волочился по полу — зелёный хвост за спиной.

Я запомнила: шарф — не его. Слишком длинный, слишком вязаный, слишком — не про человека в рабочей куртке с грязью на ботинках. Чужой шарф на своём человеке. Как мамино кольцо на моём мизинце.

Полшестого, школа номер шестьдесят восемь, раздевалка. Тимур переобувался, я ждала — и увидела девочку.

Она сидела на скамейке у стены. Рюкзак — на коленях, розовый, с нашивкой «Я тут». Ботинки — носками к двери. Спина — прямая, руки — на коленях, как на приёме у директора. Ждала.

Тимур дёрнул меня за рукав и зашептал — громко, как все шестилетние, когда думают, что шепчут:

— Мам, это Полина. Она тоже новая. Только она тут давно, а всё равно — новая. Как будто... не распаковалась.

Полина подняла глаза. Серые, светлые, не детские — из тех, что смотрят на тебя, и ты понимаешь: она знает. Не что конкретно. Просто — знает. Что люди уходят. Что «всё будет хорошо» — это не обещание.

Потом — шум в коридоре. Шаги, быстрые, тяжёлые. Павел Михайлович Ушаков влетел в раздевалку — именно влетел, не вошёл, — в куртке, с грязью, с телефоном, торчащим из кармана. Шарф размотался, один конец по полу.

— Полинка, извини. Пробка. Мост. Поехали.

Полина встала, молча взяла рюкзак, молча подошла, молча взяла его за руку — маленькая ладонь в огромной. Ушли.

На скамейке, где она сидела, остался камень. Серый, с отпечатком ракушки — миллион лет в ладони.

Тимур подошёл, взял, повертел.

— Мам, она забыла.

— Или оставила.

Он не вернул. Положил в карман — молча, серьёзно, как кладут что-то важное. Восемнадцатый камень. Чужой.

Маршрутка сорок семь, вечер, Тимур на коленях — сидячих мест нет. В кармане сына — камень с ракушкой. На холодильнике дома — стикер. В моей голове — число: триста семьдесят четыре тысячи. И шарф, который волочился по полу школьного коридора — зелёный, чужой, связанный кем-то, кого, может быть, уже нет.

Я считаю. Рубли, камни, дни. И стараюсь не считать то, что не помещается в таблицу.