ПРОЛОГ. Папин дракон

Папка лежала на столе — тонкая, с загнутым углом, будто кто-то держал её на коленях в машине и торопился. Три листа внутри, распечатка на обычной бумаге, без шапки, без подписи. Анонимные жалобы — три штуки, с трёх разных почтовых ящиков, за две недели. Формулировки размытые, но из тех, от которых у юриста с десятилетним стажем начинает чесаться переносица: «давление», «нежелательные контакты», «увольнение после отказа».

Я перечитала каждую дважды, прежде чем он вошёл.

Переговорная на четвёртом этаже «Цифрасервиса» — стеклянные стены, длинный стол на шесть мест, проектор, маркерная доска с остатками чьей-то блок-схемы. За окном — крыши Васильевского острова, антенны, серое сентябрьское небо, чайка на карнизе соседнего дома. Я сидела с торца стола, блокнот раскрыт на третьей странице, ручка — синяя, тонкая, из набора за сто двадцать рублей. Очки — на носу. Забыла снять, когда услышала шаги в коридоре. Обычно снимаю, кладу на стол линзами вниз, — привычка, за которую сама себя ругаю, но ничего не могу поделать: мне кажется, что в очках я выгляжу не «руководитель комплаенса», а «девочка, которая много читает». Мне тридцать три. Девочкой я перестала быть в двенадцать, когда отец собрал сумку и не позвонил.

Дверь открылась без стука.

Денис Андреевич Ларин вошёл так, как, я потом узнаю, он входит всегда — быстро, не оглядываясь, будто за ним закрывается не дверь, а список дел, и он торопится к следующему пункту. Высокий, худой — не спортивный, а из тех мужчин, которые забывают про обед и ходят по этажам с чашкой остывшего чая вместо еды. Тёмные волосы, ранняя седина на висках, складки у рта — глубокие, не по возрасту. Рубашка голубая, верхняя пуговица расстёгнута, пиджак тёмно-синий, ботинки — чёрные, с царапиной на левом носке.

И часы. На правой руке. Женские, серебряные, с тонким браслетом.

Он положил папку рядом с моей — такую же, с теми же тремя листами. Рядом с папкой на стол лёг розовый ланч-бокс. С наклейкой тираннозавра.

Я не сразу поняла, что ланч-бокс — детский. Что он возил его в машине целый день, потому что забыл отдать утром. Что тираннозавр на наклейке — с зубами и в короне, нарисованный детской рукой поверх фабричного рисунка. Это я пойму потом. А тогда — просто зафиксировала: мужчина, папка, ланч-бокс с динозавром, царапина на ботинке, часы на неправильной руке.

Он сел напротив. Положил ладони на стол — длинные пальцы, узкие запястья — и посмотрел на меня так, как смотрят на расписание электричек: ищут нужную строчку и не хотят тратить время на лишние.

— Вы хотите правду — или хотите, чтобы компания выжила?

Я не отвела взгляд. Сняла очки — поздно, он уже видел, — положила на стол.

— Я хочу факты. Правда — это ваша проблема.

Три секунды. Он смотрел на мои руки — маленькие, без маникюра, с дешёвыми «Касио» на запястье. Или не на руки — на блокнот, в котором уже три страницы заметок мелким почерком. Или вообще мимо — в окно, где чайка переступала по карнизу.

— Факты — в папке. Три жалобы. Все — анонимные. Все — за последний месяц. Я не знаю, кто написал. И не знаю, про кого.

— Вы не знаете — или не хотите знать?

Пауза. Длиннее, чем предыдущая. Он перевёл взгляд на ланч-бокс — секунду, не больше, — потом обратно на меня.

— Я не могу задержаться. Дочь ждёт.

Встал. Одёрнул пиджак — машинальное движение, не для аккуратности, а потому что руки ищут, чем заняться.

— Дайте мне список того, что вам нужно — доступы, документы, люди. Я подпишу всё. Но — быстро. Мне не нравится, когда в моей компании что-то гниёт.

Я записывала. Не глядя на него — на блокнот. Его шаги к двери: три, четыре, пять. На пятом — остановился.

— Марина Игоревна. Если вы найдёте что-то — расскажите мне первому. Не совету, не юристам. Мне. Договорились?

Ручка замерла над бумагой. Я подняла голову.

— Договорились — если это не противоречит протоколу.

Уголок рта дёрнулся — не улыбка, а её тень, мелькнувшая и пропавшая.

— Протокол — ваш. Компания — моя. Разберёмся.

Дверь за ним не хлопнула — мягко щёлкнула, как щёлкает замок на портфеле, когда всё собрано и пора идти. Я сидела ещё минуту. Перечитала свои заметки. «Ларин Д.А. — генеральный. Входит без стука. Прямой. Устал. Не врёт — или врёт так, что не отличить. Проверить». И ниже — пометка, которую я не планировала: «Часы — женские. Правая рука».

Вышла в коридор. Линолеум, лампы дневного света, запах — казённый, офисный, ничей. У стены, между кадкой с фикусом и огнетушителем, стояла девочка. Лет восьми, в школьной форме — синий сарафан, белая блузка, кроссовки (не туфли — кроссовки, это я заметила, потому что Кирюша тоже ненавидит сменку). Красный рюкзак с значками, руки скрещены на груди. На запястье — чёрная резинка для волос, намотанная в несколько оборотов.

Она смотрела на меня так, как дети смотрят на врачей: без страха, но с подозрением, что сейчас будет неприятно.

— Вы — та, которая проверяет моего папу?

Я открыла рот — и закрыла. Потому что ответа не существовало: «нет» — враньё, «да» — неуместно, «не могу обсуждать» — казённая фраза, которую восьмилетняя девочка с тираннозавром на рюкзаке запомнит на всю жизнь и будет ненавидеть.

Алиса Ларина не ждала ответа. Развернулась и пошла по коридору — рюкзак подпрыгивал на спине, кроссовки скрипели по линолеуму, резинка на запястье мелькала при каждом шаге. Три оборота. Пять. Я не считала, но запомнила движение — быстрое, нервное, как перебирание чёток.

Я стояла с блокнотом в руке. Открытая страница, мелкий почерк, имя — «Ларин Д.А.». И рядом — пометка, которую я не собиралась писать и которую, наверное, стоило вычеркнуть: «Часы — женские. Правая рука».

Не вычеркнула.

Мне платят за то, чтобы я не верила людям. За то, чтобы видела в каждом жесте — расчёт, в каждом слове — скрытый мотив, в каждом совпадении — закономерность. Полгода назад «Цифрасервис» нанял меня именно за это — свежий взгляд, чистые руки, никаких связей ни с основателями, ни с их историей. Полгода — тендеры, согласования, регламенты. Рутина, от которой засыпает левый глаз к четырём часам дня. И вот — три анонимных письма на столе, генеральный директор с детским ланч-боксом и его дочь в коридоре, которая спросила «вы та, которая проверяет моего папу?» — и не дождалась ответа, потому что не нуждалась в нём.

Она уже решила, что я — враг. А мне ещё предстояло разобраться, кто здесь жертва, кто виновный, и почему на правой руке мужчины, который подписывает мою зарплату, — женские серебряные часы с тонким браслетом.

Работа. Просто работа. Документы, подписи, закономерности. Ничего личного.

Ничего.